— Полк сто сорок седьмой? — уточнил Сухоруков, прикрывая ладонью глаза от солнца.
— Сто сорок седьмой, первая эскадрилья.
— Андрей Николаевич ваш командир?
— Андрей Николаевич, Трофимов.
— Он у нас будет через час. Тыловой эшелон — четвёртого ночью, через Бутурлиновку, потом сюда грузовиками. Пополнение ваше — то же.
— Хорошо, ждём, — я отёр ладонь о голенище.
— У вас на эскадрилью две землянки уже готовы. Третью копают, я её к утру отдам. Извините, что не три сразу — народу маловато, копают мои.
— Спасибо, две хватит для начала.
— Хорошо, размещайтесь, — Сухоруков повёл подбородком в сторону капониров.
Сухоруков пошёл к другим машинам. Я постоял у крыла, отёр ладонь о голенище. На голенище осталась тонкая пыль — та самая, степная, лёгкая, с травяным запахом. Я её узнал, хотя узнавать было нечего.
Бурцев, Кравцов и весь эшелон с пополнением прибыли утром пятого числа.
Эшелон выгружался в Бутурлиновке, а сюда их доставляли тремя полуторками, по партиям. Первая полуторка пришла к восьми утра — в ней были Бурцев, политработники, часть техсостава с лёгким инструментом и Прокопенко с двумя ящиками. Вторая, к десяти, — четверо молодых лётчиков моей эскадрильи, остатки техсостава и Ефремов с боеприпасами. Третья, к обеду, — Кравцов, штабной писарь и тяжёлая часть инструмента в плотно увязанных коробках.
Я встречал Прокопенко у разворотной площадки. Полуторка осела на мягком грунте, шофёр кричал что-то Прокопенко, Прокопенко не оборачиваясь поднял правую руку — «слышу, спокойно». Спрыгнул, отёр ладонь о голенище, оглядел полосу.
— Алексей Петрович, — Прокопенко спрыгнул с борта.
— Григорий Тихонович, добрались.
— Доехали, по жаре, — он отёр ладонь о голенище.
— Семёрка стоит, никто её сегодня не трогал. Я гоняюсь по утрам сам.
— Хорошо. Я к ней через час подойду.
— Не торопись, у меня тут ещё ящики разгружать.
Прокопенко не торопился. Он стоял на краю площадки, оглядывал степь, землю под колёсами, далёкую тонкую посадку у горизонта. По его лицу я не разглядел никакого выражения — это было обычное Прокопенко на новом месте, проверяющее, на каком грунте он сейчас будет работать. По грунту он остался удовлетворён. Я тоже остался удовлетворён, без проверки, по тому, что Прокопенко не стал говорить.
Из второй полуторки выгрузились молодые. Бабенко спрыгнул первым, как всегда, с твёрдой посадкой плеч. За ним Кулагин — медленнее, придерживая полу шинели от попадания в дверной паз. Кулагин на земле сразу оглянулся вокруг, как до этого глядел в день своего прибытия в Кашин — медленно, слева направо, словно меряя. Тут мерить было нечего — степь шла без границ, и Кулагин почти сразу опустил глаза. Воробьёв спрыгнул третьим, отряхнул шинель тыльной стороной ладони. Шумилов — последним, придерживая нагрудный карман левой рукой.
— Лейтенант Бабенко, — позвал я с края площадки.
— Я, товарищ старший лейтенант, — он подошёл и стал напротив, по-уставному.
— Землянка третьего звена ваша. Крайняя справа, за капонирами. Сегодня — обустраивайтесь. Завтра, в шесть, — на полосу. Кулагин, к Морозову. Воробьёв и Шумилов — к моей семёрке. Всё.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — он чуть склонил голову.
Они ушли к землянкам. Бабенко вёл, остальные шли за ним. Уход их шёл не строем, но ровно — как ходила четвёрка после первой недели в полку, привыкнув ходить вместе.
Кравцов появился к обеду, без шинели, в одной гимнастёрке — на полосе уже стояло за двадцать тепла, и шинели здесь, в Воронежской, в начале июня, по утрам ещё работали, к обеду уже мешали. Кравцов с собой принёс газету — взял у комендантского писаря. Газету он отдал мне в руки, без комментариев.