Я развернул на ходу. Сводка от третьего июня. На первой странице: «В районе северо-восточнее Харькова наши войска отбили ряд атак немцев. В районе южнее Харькова — наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами противника, нанося ему большой урон». Знакомая формулировка. Между «отбили ряд атак» и «упорные бои с превосходящими силами» — длинная неделя, в которую то, что я знал с двадцать шестого мая, окончательно стало частью сводки. На второй странице — «В районе Севастополя — продолжаются бои за город». Без «оставили». Пока ещё «продолжаются». Третий июня в Севастополе — это последние дни до начала немецкого штурма; немцы пойдут седьмого. Я знал это, и положил газету в карман гимнастёрки, не дочитав сводку до конца. Третий июня — это были новости вчерашнего дня, и нового они мне не несли. Несли они новое всем, кроме меня.
Кравцов на мою реакцию не реагировал. У него за зиму выработалась манера — газету отдать и отойти, не комментируя. Он отошёл к Бурцеву, который стоял у дальнего края полосы и разговаривал с Сухоруковым.
К вечеру пятого числа я обошёл капониры по новому периметру.
Подкова из земли была сухая, плотная, с тонким слоем пыли по верху. Внутри подковы стояли восемь машин нашей эскадрильи, на расстояниях по уставу. Семёрка стояла второй слева. У третьей подковы стояла машина Шестакова, у пятой — Гладкова, у седьмой — Морозова. У последней — Захарова. По периметру шёл часовой — не наш, БАО, в выгоревшей гимнастёрке, с винтовкой Мосина. Он у меня прошёл коротко глазами и не остановился. Это значило, что комендант его о нашем прибытии предупредил, и часовой меня узнал в лицо.
Из дальней землянки доносилась гармонь — Гладков сегодня вечером взял её и играл первый раз в Анне. Звук гармони шёл здесь иначе, чем в Кашине: в Кашине он терялся в лесу, здесь, в степи, доходил дальше. По степи звук шёл, без поглощения. «Лучинушку» я разобрал издалека.
Кожуховский нашёл меня у крайнего капонира.
— Алексей Петрович, на минуту.
— Иван Емельянович, слушаю.
— Андрей Николаевич сегодня по приёмке всего полка отчитался. Завтра — первая работа.
— Куда нас отправляют?
— Танковые колонны на дальних подступах. Района Грязи — Лиски. Подробности утром. Бомбовая нагрузка обычная, патроны полные, эрэсы по четыре.
— А истребительное прикрытие?
— Истребительное прикрытие — обещано. От четвёртого истребительного полка, пара МиГ-3.
— Обещано, — я не выделил слово, но и не выпустил.
— Обещано. На утро мы их увидим, или нет — увидим утром.
— Понял тебя, Иван Емельянович.
— И ещё, — Кожуховский шевельнул папкой. — Машины. Сегодня в дивизии устно — сказали, что серия двухместных в Куйбышеве идёт, но не сдают в части массово. Когда — не знают. На нашу очередь — не раньше середины июня. По их прикидке — позже.
— Позже середины июня.
— Позже. Я тебе так и говорю.
Он не торопился добавлять. У него не было привычки доводить до конца плохие новости — он их доносил коротко и оставлял в воздухе. Это была одна из тех его манер, которые я в зиме принял.
— Спасибо, Иван Емельянович, за сводку.
— И всё, до завтра, — он коротко прижал папку к боку и ушёл к штабной землянке. Я стоял у крайнего капонира до темноты. Степь под ветром лежала ровно. Гармонь у Гладкова в землянке замолчала и больше не играла — он, видимо, как и в Кашине, доиграл и отложил, не убрав, чтобы потом вечером сыграть ещё. По полосе медленно прошла полоса лёгкого ветра, поднявшая мелкую пыль у дальнего конца, и пыль эта на лету развернулась широким веером и осела обратно к земле.
Завтра — первая работа. По танковым колоннам на дальних подступах. Истребительное прикрытие — обещано.
Я пошёл к своей землянке. Землянка моя в Анне была без двери, только полог из плотной мешковины; в Кашине у меня была деревянная, плотно подогнанная. Полог здесь висел криво, и в зазор у косяка тянуло прохладным степным воздухом. Внутри пахло свежей землёй, мешковиной и керосином от лампы. Нары были не отёсанные, грубые, со следами топора по доскам, и поверх досок лежала только солома, без матраса; матрас приедет с тыловым обозом завтра или к концу недели. Я положил свернутую шинель в изголовье и улёгся на солому. Сквозь полог пробивалась тонкая полоса лунного света, и в этой полосе видны были крупные звуки степи — далёкий стрекот сверчка, ближний шорох ветра по сухим стеблям, ещё ближний — мерные шаги часового по периметру капониров. Я слушал эти звуки две минуты, и в эти две минуты понял, что земля под нарами не та, что в Кашине, и не та, что в Старице, и что моя голова, упершаяся в шинель, лежит теперь в Воронежской области, в посёлке Анна, в начале июня сорок второго года, и что завтра в пять — первая работа. Танковые колонны на дальних подступах. Истребительное прикрытие обещано. Утро покажет — обещано в полной мере или в неполной. Под мешковиной шевельнул сквозняк, и где-то на дальнем краю аэродрома негромко гавкнула собака — то ли деревенская из Анны, то ли пристроившаяся к БАО. Я закрыл глаза.