— Я к вам по личному, — обронил он негромко.
— Слушаю тебя, Григорий Иванович.
— Я как раз Григорий Иванович, — он чуть наклонил голову, словно подтверждал. — Каменск-Шахтинский — это сто шестьдесят километров от Лисок. Двести от Ростова. Двести двадцать от Луганска.
— Знаю по карте, ты у меня в личном деле прописан полностью.
— Я хотел уточнить, командир — Каменск-Шахтинский — пока ещё наш?
Я выдержал секунду. Кулагин стоял, не торопил. У него за спиной висел плотный полог на двери, и через щель у косяка тянуло вечерним степным воздухом — тёплым, с травяной ноткой, той же, что у Анны во всех местах. Я понял, что Кулагин эту полынь сегодня нюхал ещё чаще, чем в первый день в Кашине, и что в этой полыни ему сегодня было слышно что-то такое, чего я не слышал. Он не сказал этого. Я не уточнил.
— На сегодня — наш. По сводкам — линия фронта в районе Изюма и Купянска. Каменск — тыл.
— Спасибо тебе, командир, что прямо.
— У тебя там кто остался, Григорий?
— Отец. Мать. Две сестры младшие. Бабка по матери.
— Слышишь от них что в последнее время?
— Слышал в апреле, письмо было. С майским — пока нет. Майское может ещё дойти, но из Каменска почта медленная всегда.
— Хорошо, Григорий, понял тебя. Если получишь — скажи мне. Если не получишь к концу июня — тоже скажи.
Кулагин помолчал секунду. Потом коротко склонил голову, словно благодарил, и развернулся к двери. У двери остановился.
— Если что — спрошу ещё, командир.
— Спрашивай, не молчи.
Он вышел. Я остался сидеть над картой. Каменск-Шахтинский я нашёл взглядом сразу — городок к югу от Миллерово, на правом берегу Северского Донца. По карте до Лисок, где сейчас стояла линия, было километров сто пятьдесят. По прямой. По реальной обстановке — расстояние, на котором фронт за неделю может сдвинуться, и за две недели — сильно. Я это знал, и в разговоре с Кулагиным не сказал ничего, кроме того, что было в сегодняшней сводке. Это было моё решение и моё правило: никому, кроме самого себя, ничего сверх сводки.
Он у меня в эскадрилье второй человек, у которого семья оказалась на линии, по которой пойдёт это лето. Первый — Ковальчук Степан Андреевич, у которого Полтавщина под немцем уже восьмой месяц. Третий и четвёртый — это я считал в уме, не зная пока, кто это будет. Прокопенко с Полтавщиной я в этот счёт не включал; он был не лётный состав, и его линия лежала в другом регистре. У Прокопенко за зиму с этим уже было своё. Я смотрел на карту и думал, что в этой эскадрилье к концу августа таких людей с прямой нитью к фронтовой полосе будет больше четырёх. Кулагин с Каменском. Ковальчук Степан с Полтавщиной — уже под немцем, ниточка тянется давно. Бабенко с Кубанью — пока тыл, но Кубань — это полоса, по которой может пойти, если фронт ляжет южнее, чем сейчас. Воробьёв с Ивановом — Иваново сейчас глубокий тыл, и там, дай Бог, останется тылом. Шумилов с Москвой — Москва вот уже как полгода в безопасности. Я считал, и в этом счёте мне выходило: трое из четверых пополнения мая — с городами, по которым может пойти лето. Из «старых» — Прокопенко уже привык. Из остальных — никто из тех, кого я считал, не выглядел тем человеком, который не вынесет письма из дома, если в этом письме будет «они пришли». В такие минуты арифметик, которую я в Кашине не вёл, потому что в Кашине таких писем ниоткуда не ждали. В Анне — ждали.
Тринадцатого вечером Кожуховский пришёл в мою землянку с новостями.
Он не сел, как обычно. Постоял у двери, поправил папку под мышкой.
— Алексей Петрович, по завтра, — обронил он негромко.
— Иван Емельянович, слушаю.
— Завтра в шесть — рабочий вылет. Танковые колонны по дороге Старый Оскол — Россошь. Два звена — твоё и Орлова. Бомбовая нагрузка полная, эрэсы по четыре. Прикрытие — пара Як-1 с Бутурлиновки.
— Подтверждено к ужину?
— Подтверждено к ужину. Командир десятого ИАП сам подъезжал — обещал, что встанут с нами по плану.
— Хорошо, тогда планируем.
— И ещё одна новость, — Кожуховский шевельнул папкой. — Машины двухместные — июль не подтверждается. В дивизии сегодня — устно — «не раньше августа».
— Август, значит, — я повторил для себя.
— Так пишут в Москве, я тебе так и говорю.
Он не стал добавлять. Кожуховский за месяц передал четыре отметки про машины, и в каждой из них дата сдвигалась дальше. Я к этому слою уже привык. К августу мы привыкнем тоже — а потом, может быть, окажется, что и август не подтверждается, и будет следующая отметка. Между этими отметками лежало то лето, в котором у нас машины — старые, одноместные, без стрелка сзади. С этим — работать.