— Не двигайся, — обронил врач полка снизу, поднимаясь по подножке.
— Не двигаюсь, — ответил Морозов ровно.
Врач залез на крыло, снял с Морозова шлемофон, посмотрел руку через прорез гимнастёрки. Поморщился. Что-то достал из сумки — бинт, пузырёк со спиртом, склянку с тампонами.
— Семёрку оставляем здесь до утра, — обронил он, не оборачиваясь. — Перевязка сейчас, дальше — в полевой госпиталь в Анне. Это через двенадцать километров, отвезу на санитарной полуторке.
— Долго? — обронил Морозов.
— Две недели, может, три. Кость цела. В мякоть. Достали бы здесь — заштопал бы, но нужно почистить и наложить швы по уму. На сухарь не пойдёт, чисто и быстро.
— Понял, доктор, как скажешь.
Врач затянул бинт поверх перевязочной части, помог Морозову вылезти из кабины. Морозов слез с крыла сам, без помощи, держась левой за поручни. На земле он постоял с минуту, тяжело дыша, потом обвёл нас глазами.
— Захаров, — обронил он негромко.
— Я, Морозов, я тут, — Захаров шагнул на полшага вперёд.
— Часы достань, я не могу.
Он показал левой рукой на правый карман гимнастёрки, который правой сейчас сам открыть не мог. Захаров понял раньше, чем я. Захаров шагнул ближе, расстегнул морозовский карман, достал тёмный латунный кружок с цепочкой — часы. Часы лежали у Морозова в гимнастёрке с весны, после того как он их в Кашине разобрал, починил и собрал. Захаров их взял в свою левую ладонь, не сразу сообразив, куда деть, потом сунул в свой правый нагрудный, аккуратно.
— У меня подержи, пока, — обронил Морозов. — В госпитале одной рукой не достану.
— Хорошо, — отозвался Захаров ровно. — Подержу.
Морозов больше ничего не сказал. Врач полка повёл его к санитарной полуторке, которая уже стояла у штабной с заведённым мотором. Через семь минут полуторка ушла в сторону посёлка Анна. У капонира остались я, Прокопенко, Захаров. На земле, между крылом и колесом, осталась тёмная полоса — её Морозов на сходе не заметил. Прокопенко на полосу смотрел молча, потом ушёл в мастерскую за тряпкой.
Кулагин стоял в нескольких шагах от нас, у дальнего края морозовского капонира. Он не подошёл к Морозову при перевязке — у Кулагина с пятого мая было правило: не лезть, когда работает врач или Прокопенко. Сейчас, когда полуторка уже ушла, Кулагин подошёл на полшага ближе. В правой руке у него снова был стебелёк полыни — короткий, видимо, сорванный сегодня по дороге к капониру. Он этот стебель не нюхал и не мял. Он его просто держал, как держат мелкую вещь, к которой не успел придумать, что с ней делать. Я его коротко увидел и так же коротко перевёл глаза. Кулагин остался ещё минуту у капонира, потом ушёл — не к землянке, а к стоянке моторов, где сейчас Прокопенко мыл полосу от тёмной полосы крови.
Захаров стоял у моего крыла, не уходя. Левой рукой он держал свой нагрудный карман — не нарочно, а так, как держат вещь, которую только что приняли на хранение. В звене у нас теперь на две-три недели одна пара меньше.
Я об этом тоже не сказал. У меня в груди в эту минуту шёл другой счёт. По стандартному строю Захаров был бы сегодня по моему правому крылу. По стандартному строю эта зенитная очередь прошла бы Захарову. Это было бы лежащим в природе случая. А моё было — лежащим в природе моего решения.
Я попытался сегодня утром угадать. Не угадал. Под моим распоряжением Морозов оказался там, где попала очередь. Под другим — там бы оказался Захаров. Который из двух был «правильным» — выводу не подлежало. Этого расчёта в кабине вообще быть не должно. С пятого июля я свою прошлую жизнь в кабину не пускал. На разводе планирую как обычный командир.
Прокопенко вернулся из мастерской с тряпкой, опустился у колеса Морозовской машины и стал тёмную полосу на земле затирать сухой полынью и тряпкой. На меня он не поднял глаз. Заметил ли он мою утреннюю перестановку — я не спрашивал. Думаю, заметил. По его бытовой манере к моим решениям по строю он никогда не лез, и сегодня тоже не полез.
К вечеру пятого Кожуховский нашёл меня у семёрки.
— Алексей Петрович, по Морозову. Передал из госпиталя — рана неосложнённая, в мякоть, наложили швы. Срок — до двадцать второго июля, не раньше. С двадцать второго — на лёгкий режим, к нам на полосу не выпустят сразу. Полностью в строй — к началу августа.
— Понял, Иван Емельянович, к началу августа.
— Это совпадает по дате с поступлением машин, — обронил Кожуховский, и в этой фразе у него впервые за неделю в голосе мелькнула не интонация погоды, а интонация чего-то более тёплого. — Седьмая отметка от Москвы сегодня — «к началу августа». Не к середине июля, как было неделю назад. Снова сдвинулось.