Цели сдвинулись ещё на запад: теперь это были не подступы к Воронежу, а районы по обе стороны от шоссе Воронеж — Россошь, по которым шли немецкие колонны на юго-восток, к Дону. Полк работал не на Воронеж — Воронеж был уже не наш правый берег, и не на Воронеж шло пополнение с нашей стороны; полк работал по немецким коммуникациям, замедляя их, насколько хватало эрэсов, бомб и патронов.
Захаров шёл справа от меня, как и всю неделю. У него в правом нагрудном кармане лежали трофейные карманные часы Морозова — и сегодня, как и в первый раз после ранения Морозова, он перед взлётом коротко повернулся боком к свету, чтобы я их видел через ткань гимнастёрки. Я в ответ ему один раз повёл подбородком в сторону. Это был наш с Захаровым короткий обмен по утрам — не словами, а наклоном головы; он шёл с прошлой среды каждое утро, и я понимал, что в нём у него есть какое-то правило, которое я не уточнил. Я подозревал, что Захаров часы для себя считал переходными — не его, не Морозова на эту неделю, а просто лежащими. Это значило, что Морозов у нас в полку в эту неделю присутствует через Захарова, в его кармане, и эта форма присутствия для Захарова правильная и не лишняя.
К полудню вылет прошёл без потерь. Шли на просёлок южнее Россоши, по донесению дивизионной разведки там стояла свежая немецкая мотопехота, выгружавшаяся с колонны грузовиков. Когда мы зашли с трёх тысяч, мотопехоты на просёлке не оказалось — то ли её уже свернули в лес, то ли донесение шло с задержкой; стояли только три брошенных грузовика и одна пушка-сорокапятка немецкого образца на буксире. По брошенным мы отбомбились по короткой схеме — ровно по столбу, без выкладки на повторный заход; задерживаться над пустой целью у нас в эту неделю было нельзя, в воздухе плотнее, чем неделю назад, висели немецкие истребители, и Як-1 над нами работали уже не на одну группу, а на две одновременно. У семёрки одна пробоина в правом крыле, у Гладкова — две в фюзеляже, у Шестакова — одна в плоскости. Прокопенко и Хрущ к шести вечера всё заклеили. К семи я ужинал у себя в землянке, с Прокопенко на ящике у стола.
Прокопенко принёс с собой котелок с кашей — вторую порцию, мою и его. Это было новое — в Кашине мы с ним ужинали в столовой, в Анне столовая под навесом по жаре в обед была неудобной, и мы перешли на ужин в землянке. Прокопенко устроил это сам, через старшину столовой, без моего вмешательства. Я к этой устройке быстро привык.
— Григорий Тихонович, как сегодня с моторами.
— Сегодня — ровно. Семёрке масло в восемьдесят, Гладкову — мотор сел на меньшем по компрессии. У Гладкова — вторая неделя так. Это от пыли. Здесь пыль вся работа.
— Заменишь компрессию?
— Не в эту неделю. Я ему до конца месяца — подскажу пилоту, чтобы на пониженных не сидел. Маневрирование на средних. Тогда выходит. Зимой такого не было.
— Зимой такого не было.
Прокопенко не уточнил. Он ел медленно, как и всё делал — медленно и до конца. Я ел в том же темпе, и в этом темпе у нас в землянке к вечеру привычно бывало две минуты, в которые мы оба ничего не говорили. Сегодня эти две минуты пришли позже обычного. У него в эту неделю в работе появилось одно лишнее место — мотор Гладкова, который из-за пыли сел на компрессии. Это было не критично, но это означало, что Прокопенко в эту неделю по вечерам не освобождается, как раньше; он либо у меня, либо у Хруща, либо у дальнего капонира с тряпкой. Я знал, что это пройдёт, когда мы уйдём с этого аэродрома на менее пыльный — но в Анне на этот сезон пыли деваться было некуда. По вечерам он стал короче. Не молчаливее, не другим, а просто короче на две минуты, на пять минут, на четверть часа. Я к этой укороченности у него за неделю уже привык.
— Севастополь — слышал? — обронил он наконец, не поднимая глаз.
— Слышал утром в сводке.
— У меня там был один. С Полтавщины. До войны в Морфлоте служил, по контракту, потом перевели на Чёрное море. Имя — Андрей Прокопенко. Не родственник, однофамилец. Я его в письмах от сестры слышал — она знала его мать. Если он там был, в Севастополе, в эти месяцы — то теперь у него либо плен, либо нет.
— Понятно тебе, Григорий Тихонович.
— Я тебе говорю это, потому что мне не с кем больше. Я с этой новостью один утром. Бригаде моей я не сказал. Не за чем.
— Я слышу тебя, Григорий Тихонович.
Прокопенко медленно доел свою кашу, отёр край котелка пальцем, поставил его рядом с моим. Не торопился вставать.
— Андрей Прокопенко был неплохой человек, — обронил он ровно. — Я его в сорок первом не видел, в сорок втором не видел, в сорок третьем не увижу. Но он у меня сегодня в голове.
— У меня тоже сегодня в голове.
Он на это слово на меня посмотрел один раз. У него за зиму выработалась манера не уточнять, что человек имеет в виду; он или принимал, или нет. Сегодня он принял. Не стал спрашивать, чьи сегодня.