Я встал, подошёл к столу, открыл рабочую тетрадку. Под двенадцатым июля у меня шла одна короткая запись по сводке за день. К ней я добавил вторую, не короткую: «Севастополь — пятый день. Восемьдесят тысяч у Херсонеса. Подтверждение, не активация». Закрыл тетрадку. На странице остался след химического карандаша по краю — Прокопенковский, тот же огрызок, которым я писал с апреля. Он за полтора месяца в Анне сточился ещё на четверть. К сентябрю от него останется огрызок длиной в палец.
Я задул лампу не сразу — постоял у стола секунд тридцать, разглядывая на стене собственную тень, длинную, перекошенную, разломленную по углу нар. У меня в этой тени сегодня была не одна фигура. Я её разделил на Соколова и Наумова, потом обратно сложил, потом перестал разделять. К утру я об этой тени уже не вспомню. Двенадцатого июля сорок второго года, в землянке в Анне, под полевой ламповый ноготь и тонкий запах керосина, две мои памяти у меня в груди шли одной общей. Завтра в шесть — на полосу.
Глава 11
«Отход на юго-восток»
Тринадцатого июля приказ на перебазирование пришёл в полк к двенадцати дня.
Я в этот час был у семёрки, после первого утреннего вылета. Прокопенко с Хрущом работали в моторе Гладкова — туда наконец удалось вставить новый поршневой комплект, и Гладков с этого дня должен был сесть на машину с восстановленной компрессией. Хрущ перетягивал болты, Прокопенко стоял у его плеча, оглядывая работу — это была одна из тех совместных операций, которую они делали без слов, с понятным разделением.
Кожуховский подошёл ко мне у крыла. Папка под мышкой у него сегодня была толще обычного — видимо, в ней лежали уже две справки: одна по сегодняшней обстановке, вторая — собственно приказ на перебазирование.
— Алексей Петрович, в шестнадцать ноль ноль — общее построение. По нашему перебазированию.
— А куда переходим?
— Аэродром Калач. Не Калач-на-Дону — этот южнее, в излучине, в шестидесяти километрах от Сталинграда; туда мы не идём. Наш — северо-восточнее, на воронежском направлении, на правобережье Дона. По прямой от Анны — двести двадцать километров. Полевой грунт. С полосой — мы там не первые, до нас на этом аэродроме стоял бомбардировочный полк, ушёл на север в начале июля.
— Два Калача, значит.
— Два, Алексей Петрович. Не путать. По дивизионной сводке Калач-на-Дону у нас по другому фронту, у Чуйкова. Мы — у Голикова.
— Когда подача эшелона?
— Лётный состав идёт сам, своим ходом. Завтра утром. С остановкой на дозаправку у Бутурлиновки, дальше в Калач. Тыловая часть — эшелон сегодня вечером, к семнадцати ноль ноль. Прибудет к нам в Калач к утру пятнадцатого.
— Хорошо. Я к шестнадцати буду.
Кожуховский повёл подбородком в сторону и пошёл к штабной. Я остался у крыла. Прокопенко за моей спиной негромко обронил Хрущу что-то про последний болт, и Хрущ ответил «есть, готово». Они работали в темпе, к которому я за полтора месяца в Анне успел привыкнуть. С завтрашнего утра они будут работать в Калаче. Темп там, насколько я мог судить, будет тот же.
К четырём я был у штабной. Трофимов на общем построении был короток. Сказал место (Калач), сказал маршрут, сказал расписание. На вопрос «насчёт техсостава Морозова» обронил, что Морозов остаётся в полевом госпитале Анны до двадцать второго и нагонит полк в Калаче к двадцать третьему-двадцать четвёртому. Это означало, что у Захарова часы Морозова в кармане проедут с нами все двести двадцать километров, и Морозов их получит обратно, видимо, уже на новой полосе.
Обер-лейтенант Хорст Линдеманн вышел из спальной палатки в Тацинской в три тридцать утра четырнадцатого июля.
В палатке у него была одна койка, одна тумбочка, одна керосиновая лампа на тумбочке. На тумбочке, рядом с лампой, стояла фотография в простой деревянной рамке — мать и младшая сестра, сделана в Котбусе осенью тридцать девятого, перед его отъездом на Польшу. Эту фотографию он за три года перевозил с собой через двенадцать аэродромов. Линдеманн на фотографию никогда не смотрел подолгу. Он на неё посмотрел сейчас один раз, как смотрят на температурный градусник в спальне — чтобы убедиться, что положенный показатель на месте, — и вышел из палатки.
Аэродром Тацинская лежал в плоской степной части донского участка, к северо-востоку от Морозовской. С трёх тридцати утра в середине июля над ним стояла уже не темнота, а голубоватая предрассветная полоса, и над дальним горизонтом, к востоку, тянулась тонкая жёлтая прядь. Земля под ногами была сухая, твёрдая, без росы. По полосе пахло пылью и керосином от прогретого моторного парка — техники штаффеля начали работать с трёх. Линдеманн прошёл по дорожке к капонирам, отозвался кивком на «доброе утро» дежурного унтер-офицера, дошёл до своей машины.