Кравцов с папкой шёл от штабной к капонирам — он по землянкам разносил в этот раз не сам, а через своих писарей, а сам шёл лично к комэскам, потому что в эту связку накопилось служебных бумаг по эскадрильям. Я его встретил у крыла семёрки. Кравцов отёр пот с виска ладонью — день был жаркий, к четырём подкатило за тридцать — и достал из папки четыре конверта.
Первый — от Тани, толстый, на полный лист с двух сторон. Второй — от отца, тонкий, всего на половину страницы, написан крупным неровным почерком кузнеца. Третий — от Веры. Четвёртый — служебный, с проштампованным углом, по линии дивизии: ответ на представление Морозова к медали «За боевые заслуги», утверждено, медаль выдадут в начале августа на построении.
— Алексей Петрович, по эскадрилье в этой связке — четверо получили, трое не получили, — Кравцов отёр щёку ладонью. — Кулагин у тебя сегодня снова без письма. С июня — уже пятая связка без.
— Понял. К нему сам зайду к вечеру.
— Бабенко получил из Усть-Лабинской. Воробьёв — из Иванова. Шумиловой матери — ушло ваше письмо в среду, дойдёт, наверное, к первому-второму августа.
— Хорошо, спасибо, Михаил Дмитриевич.
Кравцов не ответил и пошёл к капониру Гладкова. Я положил служебный конверт в рабочую папку, не открывая. Письмо от отца отложил отдельно. Письмо от Тани прочитал первым.
Таня писала, что у них в селе тёплая середина июля, что мать держится — «не лучше и не хуже», что отец у себя в кузне работает шесть дней в неделю, что в школе у неё закончилось, что она по графику колхоза третий раз пошла в поле с бабами, что у Громова, соседа, заживает рана от ампутации, что в селе пришли две похоронки — на дядю Сашу (с весны не было вестей) и на Витю-молчуна, того, с которым она в школу ходила. Подписала, как обычно: «Целую. Твоя сестра. Таня.»
Я прочитал в первый раз бегло, во второй — медленнее. «Не лучше и не хуже» у меня держалось в строке тёплой формулой; зимой Таня писала «качается», в апреле — «улучшение», в июне — «к маю окрепнет», в июле — «не лучше и не хуже». Это означало стабилизацию — на ровном уровне. Между «качается» и «не лучше и не хуже» у нас был обмен слов, и в этом обмене мать к лету пришла к тому, на чём ещё держится. На сегодня — держится.
Витю-молчуна и дядю Сашу — я в первой части письма прошёл по строке, не выделяя, как привык за лето сорок первого по сводкам. Это были два имени, к которым у меня в голове не было лиц, и потому я их прочитал ровно. Таня, видимо, написала про них не для того, чтобы я их запомнил, а потому что у них в селе за неделю случилось два таких события, и она писала про то, что у них дома. Я ей в ответ напишу так же как и привычно.
Я положил Танино письмо на стол, рядом с книжкой Толстого, и взял конверт от отца.
В отцовском конверте лежала половина листа из старой бухгалтерской тетрадки, исписанная крупным неровным почерком. Текста было пять строк.
«Лёшка. Сено мы успели в первую дугу. Мать держится. Лошадь у соседа сдохла, я отжимал заточку у плуга, отдал ему. У нас всё. Береги себя. Отец.»
Я прочитал, подержал в руке, перечитал. Отец писал мне за всё лето сорок второго в первый раз. Зимой, в марте, у него была одна записка — короткая, из шести фраз. После той записки он молчал до сегодняшнего дня. Это, как и в марте, была не «записка о здоровье» — а сводка дня: про сено, про лошадь у соседа, про заточку у плуга. Отец у меня в письмах был с той же манерой, что у Прокопенко: материал первым, остальное — после. Заточку у плуга он у меня в письме упомянул не для того, чтобы я её представил, а потому что для отца сегодня это было первое, что в дне произошло. Для меня — означало, что отец в кузне работает, что у него руки крепкие, что в хозяйстве у нас дома пока всё, как было.
Я сложил листок, положил рядом с Таниным.
Конверт от Веры взял в руки.
Конверт был такой же, как все её, — тонкий, без обратного адреса. Внутри — четверть страницы, четыре строки, прежним мелким, твёрдым почерком.
«Здравствуйте. Госпиталь стоит на одном месте две недели. Я живу. В.»
Я прочитал, перечитал, держал в руке. «Госпиталь стоит на одном месте две недели» — это была у Веры самая длинная информационная строка за всю весну. До этого она писала «переезжает» или «снова переезжает», или не писала про госпиталь совсем. Сегодня — стоит. На одном месте. Две недели. Эта строка означала, что у неё за последние две недели не пришлось паковаться, не пришлось переезжать, не пришлось работать в полевом темпе. Эта строка означала отдых. Не лично её — её работы. Где она стояла на этом одном месте — она не написала, и не писала никогда; правило её писем с весны было — без географии, без сводки фронтов, без обратного адреса. Это правило я уважал.