— Я не прошу отпуска, командир. Я просто хочу, чтобы ты знал, что письмо есть. Это первое за три месяца, и оно — третьего июля. После этого числа от них ничего.
— Я слышу, Григорий, спасибо, что сказал.
Он глянул к полосе, сложил лист, убрал в нагрудный. Вышел.
Я остался один в землянке. На столе у меня лежала книжка Толстого, три письма Веры, Танино последнее, записка отца от двадцатого июля. К ним сегодня в эскадрилье прибавилось ещё одно — у Кулагина в нагрудном, под пуговицей. У Кулагина сегодня в нагрудном лежит письмо от матери, написанное почти месяц назад, в полосе, к которой через месяц подойдёт фронт. К пятому августа Михаил сядет ко мне в заднюю кабину, и тогда у нас с ним будет своя совместная арифметика — высоты, скорости, дистанции захода. По моему предчувствию — он сядет именно ко мне, не к Бабенке и не к Морозову; и это предчувствие у меня шло без слов, и я с ним не спорил.
К ночи у меня в землянке шёл прохладный июльский ветер от Дона. Я встал с топчана, открыл дверь, вышел на тропку. По полосе шёл лунный свет — луна сегодня была на убыли. У дальнего конца аэродрома, у машины Гладкова, светил низкий фонарь — Ярошенко работал у гайки оси винта, той, которая днём пошла на отворот. По его ровному стуку я разобрал, что к утру машина будет готова. По моему правилу с лета сорок первого — после служебного чтения важного документа я в первую ночь сплю меньше обычного. По этому правилу я к топчану вернулся к полуночи и лёг не торопясь, понимая, что встану раньше будильника.
Глава 15
«Слухи о двух кабинах»
Второго августа Прокопенко начал готовить чехлы под турельные установки.
Я в этот день был у штабной утром, после первого вылета — у нас по плану в августе работа шла два раза в день, и первый вылет уходил в шесть утра. К восьми мы возвращались, к девяти Прокопенко с Хрущом и моторист по фамилии Ярошенко приступали к ремонту дневных пробоин, к одиннадцати они их привычно закрывали. Время между одиннадцатью и часом — это была у Прокопенко его внутренняя свободная зона, в которую он подтягивал то, что не лежало под немедленной нуждой.
Сегодня в одиннадцать он сел на ящик у мастерской и принялся за чехлы.
Чехлы были не новые — Прокопенко сшил их из плотной мешковины, которую заранее запросил в БАО у Костина ещё в Анне. Костин тогда выдал ему рулон в двенадцать метров серой мешковины, с пометкой «для технических нужд». Прокопенко рулон с собой привёз в Калач, и в палатке у мастерской он у него лежал нетронутый три недели. Сегодня он развернул его на земле и начал кроить.
— Григорий Тихонович, — обронил я, подходя к мастерской, — это под стрелков?
— Под турельные установки. Чехол на ствол, чехол на лоток для патронной ленты, чехол на казённую часть пулемёта. По три на машину. Четыре машины — двенадцать чехлов. Я в полку с лета сорок первого не шил чехлы на установки, потому что у нас одноместная машина и за хвостом ничего не было. Теперь будет. Я не люблю шить, но шить умею. Сегодня — четвёртый раз за войну, когда я сажусь за иголку. Первый был под Кубинкой, в августе сорок первого, когда полк получил первые Ил-2 и я подгонял брезент к колёсным стойкам. Второй — под Ржевом в декабре, когда чехлы зимние перешивались на новые. Третий — в Анне в июне, когда я сшил один новый чехол на семёрку. Четвёртый — сегодня.
— На четыре — у нас по плану.
— На четыре. Бабенко к Гладкову, Кулагин к Морозову, ко мне и тебе. Я кроил на четыре.
Прокопенко работал не торопясь — ножницы у него были не портновские, а слесарные, отрезали мешковину с натяжением, и срез выходил не идеально ровный. Это его не смущало. Чехол на пулемёт у штурмовика не требует идеального покроя; он требует, чтобы прикрывал и снимался одной рукой за полминуты.
К двенадцати один чехол он скроил полностью. Через полчаса начал шить — у него была иголка с толстой ниткой, и шёл он по краю широкими стежками. Нить у него тоже была своя, в маленьком мотке, который он привёз с собой ещё из Кашина — суровая, серая, такая же, как у портных в полевых ремонтных мастерских, и которой Прокопенко привычно зашивал разорванные ремни безопасности на машинах, когда другого материала под рукой не было. Сейчас он этой ниткой шил чехлы. В работе у него правая ладонь время от времени отёрлась тыльной стороной о голенище — это была привычка, оставшаяся ещё с зимы, когда в мороз кровь застаивалась в пальцах, и Прокопенко её подгонял лёгким растиранием. По жаре движение шло по той же траектории, просто без необходимости. Тело само знало, что делать руке между двумя стежками. К часу первый чехол был готов. Прокопенко обтёр его от пыли тряпкой, аккуратно сложил вчетверо и убрал в свой ящик.