С двадцать восьмого июля, когда Кравцов в полку читал приказ номер двести двадцать семь, Михаил стоял в общем строю у штабной. Он стоял на правом краю четвёрки стрелков-радистов, чуть позади, не выделяясь. Приказ Михаил слушал, без выражения. У него в Лохвицком районе на Суле сейчас, в восьмой месяц немецкой оккупации, мать одна. Михаил приказ принял молча, как и все.
Восьмого августа в восемь утра восемь двухместных Ил-2 прилетели в Калач с авиабазы под Камышином.
Я стоял у штабной, как и весь полк, и смотрел, как они садятся. Первый зашёл на полосу с северного захода, выровнялся, коснулся колёсами, прокатился до конца, развернулся в углу. Второй — за ним. Восемь машин сели одна за одной с интервалами в двадцать секунд. На последней в задней кабине под фонарём виднелась голова стрелка-перегонщика в шлемофоне — стрелки-перегонщики тоже шли с машинами, по одному на каждую, и они после посадки сходили с крыла, забирали свои планшеты и уходили к полевой почте за сводным транспортом обратно на базу.
Машины внешне отличались от старого Ил-2 одной плоскости: задней кабиной с турельной установкой и приподнятым гаргротом за ней. Цвет был тот же — тёмно-зелёный сверху, светло-голубой снизу. Бортовые цифры на новых машинах были стандартные, выкрашенные белым, без обводки, без щербин. На моей новой семёрке у бортовой цифры «7» белая обводка была ровная, без пятна. Старая семёрка у меня в полку отличалась по щербине у обводки — следу от февральской пули в Кашине. На новой семёрке этого следа не было.
Прокопенко стоял у моей старой семёрки в её последний день в Калаче. Старую увозили сегодня, после обеда, своим ходом — с другим лётчиком, перегонщиком, который пришёл из тыловой группы. Он отгонит её в запасной полк под Камышин, и там она будет служить учебной, как у нас в Кашине осенью сорок первого служили учебными машины первых серий.
Я подошёл к Прокопенко.
— Григорий Тихонович, она готова к перегону?
— Готова. Мотор проверен утром, давление масла в норме. Курс задан, заправка полная. Я её обхожу в последний раз, проверяю по списку.
— Сколько у тебя по списку?
— Сорок восемь пунктов. Я их с осени сорок первого проверяю по семёрке каждый раз перед длинным перегоном. Сейчас проверяю в первый раз — для другого.
Прокопенко обошёл машину от носа против часовой. У крыла он положил левую ладонь на лонжерон — это была его старая зимняя манера, по которой он проверял лонжерон на скрытые трещины через тепло руки. Зимой это работало по контрасту с инеем; летом — по контрасту с прогретым металлом. У Прокопенко по этому методу за полтора года в полку было три или четыре случая, когда он находил скрытую трещину раньше штатной дефектоскопии. Один раз — на машине Беляева в декабре сорок первого, под Можайском. Машина после того ремонта дожила до апреля и переправилась с Беляевым в другой полк целой. Два других случая я не помнил по дате, помнил по жесту и по короткой фразе: Прокопенко обнаруживал, Прокопенко сообщал, Прокопенко чинил. Это была одна из его манер, на которую полк в эту полтора года тихо полагался. Сегодня лонжерон у него под рукой был ровный, без сюрпризов. Прокопенко на это не реагировал — просто принял к сведению. Он отошёл от лонжерона, прошёл к носовому щитку.
У носового щитка он постоял дольше. По правому борту у носа на старой семёрке у нас была щербина от февральской пули, светлое пятно внутри белой обводки бортовой цифры. Прокопенко на это пятно сегодня посмотрел в первый раз с конца апреля. До конца апреля он не закрашивал — я ему так и не сказал, надо ли. Сегодня — он стоял у этого пятна, оглядывал его. Не дотрагивался.
— Закрасить? — обронил я негромко, не приближаясь.
— Не надо. Пусть так уйдёт. Учебной машине щербина не помешает. У них там в учебном полку щербина — это история. Я её даже маркером отметил бы, если бы маркер был.
— Без маркера обойдёмся.
— Обойдёмся, история останется в металле.
Он отошёл от носа. Семёрка стояла под утренним солнцем в последний раз в Калаче. По её правому борту у бортовой цифры лежала тонкая полоса утренней тени от навеса. На крыле сверху сидела одна оса — прилетела к нагретому металлу, посидела секунду, улетела. Прокопенко осы не заметил. Я заметил, но не сказал.