Я вернулся в землянку. Заварил себе кружку чая на остатках кипятка, который Прокопенко принёс с обеда. Выпил половину. Открыл рабочую тетрадку, под завтрашним числом записал одну строку: «9.08.42. Семёрка двухместная. Первый совместный с Ковальчуком М. С.» Подержал ладонь на странице. Завтра допишу, что было. К утру оставалось пять с половиной часов — обычная норма ночи перед вылетом.
По моему правилу с лета сорок первого года, в ночь перед существенным новым в полку — новой машиной, новым человеком, новой полосой, новой задачей, — я не пытался спать дольше нормы. Я привычно спал столько, сколько спал, и вставал в обычное время. Сегодня — то же. Михаил в своей палатке у фонаря сейчас держал отвёртку. Я в своей землянке у стола закрыл тетрадку. Между двумя этими положениями шла одна общая полковая ночь, в которой каждый из нас держал в руках свой плоский предмет: я — карандаш Прокопенко, Михаил — отвёртку с курсов. Завтра в шесть мы оба сядем в одну машину, и оба этих предмета останутся в нагрудных, не в руках. У меня — карандаш, у Михаила — отвёртка. На сегодняшнюю ночь они держались в руках, и эта мелочь у меня сегодня в голове закрылась последней.
Глава 17
«Двое в кабине»
Девятого августа в шесть утра мы с Михаилом Ковальчуком в первый раз поднялись в воздух вдвоём.
Облёт новой машины Прокопенко назначил на ближний маршрут — от Калача на запад до Дона, потом по правому берегу до Серафимовича и обратно. Маршрут был не боевой — без пересечения линии фронта, на средних высотах, без бомбовой нагрузки. Эрэсы к восьми утра ещё не подвесили; патронные ленты в задней турельной у Михаила были полные, в передних шкасах у меня — тоже полные. Это была облётная конфигурация, минимальная по риску, максимальная по проверке.
Я залез в кабину первым, защёлкнул фонарь. Машина под мной шла знакомой формой, как старая семёрка, и в то же время — новой. Сидение было то же, ручка тоже, педали по углу — те же. Отличие шло из-за спины. За моим креслом теперь была стенка, а за стенкой — задняя кабина с Михаилом. Михаил сел в неё через минуту после меня. Я слышал, как он поднялся на крыло, как защёлкнул фонарь сверху. Через переговорное устройство в шлемофоне зашёл его голос — короткий, контрольный.
— Семёрка-задняя, проверка связи.
— Слышу тебя, командир.
— Семёрка-передняя, идём на взлёт.
— Семёрка-задняя, готов, командир.
Я поднял обороты. Прокопенко с земли отступил на три шага. Машина тронулась, прошла по полосе, оторвалась. Через минуту я был на восьмистах.
В горизонтальном полёте я первым делом провёл проверку — рулями, машина шла без сноса. По задней кабине у меня от ощущения веса добавилось примерно сто двадцать килограммов: турельная установка с боезапасом плюс Михаил с его шлемофоном и парашютом. На центровке это сказывалось не резко, но заметно — машина к подъёму носа шла чуть тяжелее, к опусканию — чуть легче. Я к этому за десять минут полёта привык; за двадцать — перестал отдельно отмечать.
Михаил у меня в задней кабине молчал. Он не вёл рассказ, не комментировал маршрут, не задавал вопросов. По его молчанию я понял, что он сейчас смотрит назад — в свой сектор обзора — и не отвлекается на меня. Это была правильная манера для первого совместного полёта. Я в эфире его не торопил.
К двадцати минутам полёта мы вышли на правый берег Дона у Серафимовича. Я лёг в широкий правый разворот, чтобы пройти обратный маршрут с южной стороны. Михаил в эфире обронил впервые с момента взлёта:
— Командир, чисто справа сзади, ничего.
— Принято, чисто справа.
«Чисто» он произнёс без подъёма голоса, без задержки — обычное, по-русски. Я повторил ему коротко, чтобы знал, что слышу. По его «чисто» я в шлемофоне буду узнавать Михаила в эфире раньше, чем по позывному.
Через десять минут он обронил во второй раз:
— Командир, чисто слева сзади, ничего.
— Принято, чисто слева.
Через ещё десять минут — третий:
— Чисто за хвостом, командир.
— Принято, чисто за хвостом.
Это была его проверочная сетка — четверть, секция, хвост. Я понял: в первую неделю Михаил будет работать по школе, без импровизации. Это хорошо. Импровизация у стрелка начинается, когда первая школьная неделя пройдена.
Мы сели на Калач в восемь сорок. Я слез с крыла, Михаил за мной — он спустился медленнее, чем сходил с крыла в одиночку.
— Алексей Петрович, машина в порядке? — Прокопенко обернулся ко мне с папкой.
— В полном порядке. Центровка чуть тяжелее, чем у старой. К двадцати минутам полёта привык.