В новой землянке Калача-на-Дону, в которую полк может уйти к двадцатому, я ещё не был. Я о ней знал только из слухов Кожуховского. У дальнего конца аэродрома сегодня вечером Ярошенко стучал по одной точке — равномерно, по гайке у винта Бабенки. Я под Ярошенко в Калаче засыпал уже месяц, и за этот месяц его темп у меня стал привычным шумом ночи. Завтра — двое вылетов. Послезавтра — двое. Через четыре дня — возможно, перебазирование.
У меня в Калаче на столе сейчас лежало пять плоских предметов разных форм и весов: книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, рабочая тетрадка, сводный список стрелков-радистов с моей подписью от восьмого числа, и сегодняшняя короткая запись по Михаилу. У меня в нагрудном лежало последнее письмо Тани — от двадцать пятого июля, доставленное в полк восьмого августа через дивизионную связку. Содержание у Тани было обычное: мать понемногу ходит, отец в кузне, в селе тёплое лето, по соседям всё ровно. Я письмо за неделю с восьмого числа открыл дважды, и оба раза перечитал на одной странице. К концу августа Таня напишет ещё, и я тогда пойму, как у них в Подлесном.
К концу августа — это ещё две недели.
Я подошёл к двери землянки, постоял в её проёме. По дальнему краю аэродрома Ярошенко стучал по одной точке — равномерно. Из землянки Гладкова через щель шла полоса лампового света. У него с Антоновым работа сегодня вечером — снова по приёмнику. Я постоял у двери минуту, потом вернулся в землянку.
Глава 18
«Большая излучина»
Кулагин стоял у машины Морозова в пять пятьдесят утра, в правой ладони — стебель полыни. Это была его обычная утренняя поза с июня, и я её сегодня заметил так же, как замечал в Анне и в Калаче. Сегодня — последний раз. Об этом я ещё не знал.
С семнадцатого августа полк перешёл на работу в Большой излучине Дона.
Это пришло в полк не как приказ, а как сдвиг полосы работы. С пятого по шестнадцатое мы шли по тыловым колоннам в районе Сиротинской и Перелазовского. С семнадцатого Кожуховский с утра принёс новую карту — теперь у нас работа лежала ниже по течению Дона, по линии Качалин — Калач-на-Дону — Сурожская. Это была полоса, в которой по сводкам дивизии шли тяжёлые бои на земле: шестьдесят вторая и первая танковая армии РККА сдерживали наступление шестой армии Паулюса на восточный берег Дона. У шестидесятой второй за последние три дня по донесениям дивизионной разведки было потеряно до пятнадцати тысяч человек. По нашим вылетам было одно — поддержка наземных частей штурмовкой по немецким колоннам, идущим к переправам.
К шести утра семнадцатого восьмёрка моей эскадрильи стояла на полосе. По распределению на сегодняшний вылет шли: я с Захаровым (первая пара, Михаил у меня в задней), Морозов с Тихоновым (вторая, Чернега в задней у Морозова), Гладков с Бабенко (третья, Антонов в задней у Гладкова), Шестаков с Ковальчуком Степаном Андреевичем (четвёртая, без задней — у Шестакова и Степана машины ещё одноместные, их распределение по двухместным шло отдельным графиком на двадцать пятое). Кулагин шёл с нами запасным, у машины Морозова в строю. В кабине его сегодня не было — Чернега у Морозова стоял в первой паре стрелков-радистов, и по графику Кулагин вылетал на следующей неделе с двадцать первого числа.
К пяти пятидесяти утра Кулагин стоял у машины Морозова, как и все эти дни на полосе. В правой руке у него был сорванный с утра стебель полыни — обычный, тонкий, ровный. Он его медленно мял пальцами, не нюхая, и смотрел на пыль у колёс. Ветер сегодня шёл с юго-востока, лёгкий, и полынь у Кулагина в руке выглядела свежее, чем привычно — он её, видимо, сорвал в посадке у дальнего края полосы, где полынь была не выжжена августовским солнцем.
Я подошёл к нему на полминуты, не больше.
— Григорий Иванович.
— Алексей Петрович, командир.
— Завтра — пойдёшь с Морозовым ведомым второй пары, как и в прошлый раз. Сегодня — на земле дежуришь.
— Понял, командир, буду на земле.
— Что с письмом из Каменска.
— Молчит, командир. С шестого числа Бурцев отправил отцу через политлинию, ответа пока нет. Бурцев говорит, ответ может прийти к концу следующей недели, может позже.
— Хорошо. Если что — скажи.
Он отвернулся к крылу и не отвечал больше. Я отошёл к семёрке. На пути я ещё раз обернулся в его сторону: Кулагин стоял, заложив руки за спину, полынь в правой, ветер шёл от него на запад. Полынь у него была не только материальной вещью, а формой ровного дежурного состояния — среднего, которое лётчик принимает на земле перед работой.