Тело Григория сегодня лежит у берёзовой посадки на правом берегу Дона. Сейчас правый берег — у противника. Когда мы пройдём обратно — я приму все меры, чтобы найти место и поставить на нём знак.
С уважением, командир 1-й эскадрильи 147-го ШАП старший лейтенант А. П. Соколов.'
Я сложил лист пополам, надписал в Каменск-Шахтинский на адрес из дела. Положил на стол рядом с папкой. Бурцеву утром передам.
Снаружи за пологом землянки шёл вечерний ветер с Дона. Где-то у дальнего конца аэродрома Ярошенко стучал по одной точке, как стучал каждый вечер. Сегодня я под его стук не уснул сразу — лежал минут двадцать, не закрывая глаз. На полку у моей землянки у Воробьёва шла другая работа. Воробьёв с восемнадцатого числа стал у двери своей землянки подметать дважды за вечер. Первый раз — после ужина, второй — перед сном. Это новое появилось сегодня. Я разобрал это уже после полуночи, по двойному скрипу метлы за стенкой соседней землянки.
Двойной скрип у соседней землянки шёл минут пятнадцать. Воробьёв сегодня подметал дольше, чем привычно. Из четверых майского пополнения теперь было двое: Воробьёв и Бабенко. Я слушал скрип и не вставал — это была не моя ночь подходить.
По форме записи в моей рабочей тетрадке у меня под восемнадцатым числом стояло: «Кулагин Г. И., KIA 18.08.1942, район ст. Сурожской, зенитный удар в бак. Тело у берёзовой посадки на правом берегу Дона, у противника. Письмо матери и отцу — написано вечером.» Эта запись у меня в журнале была вторая в этой книге — после Шумилова. Третьей по моему предчувствию будет до конца месяца ещё одна. Я ей не торопил приближение, и она шла фоном, без имени, без даты, без места — просто как контур того, что в эту неделю в полку у нас ещё прибавится.
Скрип за стенкой к полуночи стих. Воробьёв ушёл к себе. У меня в землянке стало тихо.
Глава 19
«Капитан»
Двадцать первого августа в шесть утра на построении полка Кравцов прочёл приказ номер ноль два-четыре.
Это был обычный приказ по личному составу. На сегодняшнее число — в нём шло три позиции по полку: одно представление к ордену Красной Звезды по третьей эскадрилье, одно присвоение очередного воинского звания «капитан», одно перемещение в полку по штатной должности. Звание капитана присваивалось одному человеку — мне.
Кравцов прочитал, в обычном своём темпе, без подъёма голоса. После последней позиции он закрыл папку. Полк стоял в шеренге, как и в прошлый раз, восьмого августа, при чтении приказа по машинам. Я стоял в линии первой эскадрильи, как и привычно, на левом фланге, у её начала.
Трофимов из строя обронил коротко:
— Принято к исполнению.
Бурцев у дальнего конца стола повёл подбородком — принял. Полк разошёлся.
Я пошёл к семёрке. По дороге у меня прошла одна мысль не словами: что капитанское звание ко мне пришло не как очередной шаг по служебной линии, а как фоновая отметка в обычный рабочий день, как очередная пробоина в крыле или очередное письмо из дома. Звание у меня сейчас формально на полтона выше, чем было вчера. По работе сегодня — ничего не меняется. По обращению — Кравцов, Бурцев, Кожуховский с сегодняшнего часа должны называть меня «капитан Соколов», но они, видимо, в первый день привычки не сменят, и я по обращению в полку буду слышать «Алексей Петрович» ещё неделю-две. По строевому — на гимнастёрке у меня в петлице к четвёртой кубарики прибавится «шпала», но шпалу я в полку получу через дивизию, и это будет не сегодня и не завтра.
Прокопенко стоял у семёрки. По его лицу я понял, что он на чтении приказа стоял за моей спиной, в шеренге техсостава, и слышал. В шеренге техсостава он стоял на правом краю — это была его обычная позиция с осени сорок первого, и Прокопенко её не менял ни на каких построениях, не зависимо от смены аэродромов и состава полка. Я по этой его позиции в полку с весны сорок второго мог его в шеренге узнать, не оборачиваясь. Сегодня на построении я этой проверки не делал — я знал, что он там.
— Алексей Петрович. Поздравляю с капитанским.
— Спасибо, Григорий Тихонович.
— Стакан сегодня вечером?
— Вечером, после ужина, в землянке.
Он принял без слов и не уточнял. У него за полтора года в полку выработалась эта манера — отметить событие одной фразой, обещать стакан, отойти. У меня с Прокопенко была своя счётная книжка: с осени сорок первого по сегодняшний день он мне принёс стакан по двадцати одному случаю. Я этот счёт не вёл подробно, но в голове примерно знал. Каждый раз стакан шёл по одной форме — две минуты тишины, не сесть, спирт разведённый в одной крепкости. Эта форма у нас с ним была закреплена на полтора года, и сегодня — двадцать второй раз — будет той же. Стакан он принесёт ко мне в землянку после ужина, как и в марте после ордена Красной Звезды, как и в мае после ордена Красного Знамени, как и в одиннадцать других случаев за зиму и за лето сорок первого–сорок второго. У Прокопенко у меня в полку этот стакан стал не личной частной отметкой, а частью полкового ритуала, в который я был включён обоими сторонами.