К семи утра я выкатился на полосу.
В кабине у меня сегодня в задней — Михаил, как и каждый день с девятого числа. По эфиру он ровно отчитался: «семёрка-задняя готова», и я ответил «принято». В шесть пятьдесят восемь на взлёт пошли восемь машин эскадрильи.
Цель утром двадцать первого лежала по линии Перекопская — Сиротинская, по тыловым колоннам. Шестьдесят вторая армия в эту неделю отошла на восточный берег Дона, и немцы по правому берегу плотно подтягивали резервы. Прикрытие у нас сегодня — пара Як-1 от десятого ИАП.
Заход на колонну прошёл стандартно. Эрэсы — с тысячи двухсот, бомбы — со второго. Зенитки у Сиротинской работали средние, по моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в правое крыло, без задева тяг. У Морозова — пробоина в фюзеляже, у Гладкова — в стабилизаторе. У Шестакова — две в крыле. Истребители у нас в эфире не появились — Як-1 на верхних эшелонах сегодня летали без боя. Михаил у меня в задней кабине обронил «чисто» за полёт четыре раза по своей сетке, и в этих четырёх «чисто» сегодня у него в голосе было неуловимо ровнее, чем в первый день. По его голосу я в эфире за две недели работы выучил несколько отметок: «чисто» с лёгким напряжением — это когда он ещё видит силуэт в верхнем секторе и сомневается, наш или чужой; «чисто» спокойное — это когда ничего нет на тридцати градусах вверх и вниз; «чисто» с задержкой — это когда он только что что-то отметил для себя и ещё держит в зрении. Сегодня все четыре «чисто» были спокойные. Это значило, что в его секторе сегодня небо было пустое.
Возврат — к девяти сорока. Сели все восемь машин.
К одиннадцати утра ко мне в землянку зашёл Трофимов.
Это был не обычный визит — Трофимов в землянку командиров эскадрилий приходил редко, привычно через Кожуховского или через сводку у штабной. Сегодня он зашёл сам. На нём была шинель нараспашку и фуражка в правой. Он не сел, остался у двери.
— Алексей Петрович, заходить можно?
— Заходи, Андрей Николаевич.
Он переступил порог, оглядел землянку. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов с моей подписью. Шесть плоских предметов. К сегодняшнему вечером прибавится ещё один — на стол ляжет неоткрытое письмо Тани, которое полевая почта принесла мне утром перед построением. Я его в нагрудный сразу не положил — он у меня сегодня был под завязку — и до вечера письмо лежало у меня на тумбочке, рядом с лампой.
Трофимов на письмо не посмотрел. Он сел на ящик у стола, фуражку положил на колено.
— По приказу по тебе сегодня — поздравлять буду в одну фразу, как обещал в мае.
— Понял, Андрей Николаевич.
— Поздравляю с капитанским званием. Заслужил.
— Спасибо, Андрей Николаевич.
— Этим — всё. На завтра — по плану, дальше — по плану.
— По плану, Андрей Николаевич.
Трофимов помолчал секунду. У него за лето лицо снова обтянулось — не как в марте, в санбате, но всё-таки обтянулось. Он сегодня смотрел не на меня, а в угол землянки, на полку с моей небольшой книжкой. По его взгляду я понял, что у него ко мне сегодня есть ещё что-то.
— Алексей Петрович, — обронил он негромко, — у меня к тебе вопрос по личной линии. Не по службе.
— Слушаю, Андрей Николаевич.
— У тебя по приказу сегодня — капитанское. По штатной должности ты с конца марта — комэск первой. По налёту за лето — почти сто вылетов. По работе — без существенных нарушений. По людям — четверо стрелков-радистов в эскадрилье пошли с тобой ровно с первой недели. По всему — ты на полтона выше, чем штатный комэск.
— Понял.
— У меня к тебе предложение. По моему запросу с конца июля в дивизии лежит бумага — на перевод тебя с конца сентября заместителем командира полка. По штатному это перевод вверх, на «майора». Бумага пока не подписана. Я тебя в неё включил, не спросив. Сегодня — спрашиваю прямо.