Я постоял с минуту. Трофимов смотрел в угол. По форме его вопроса я понял, что он ждёт от меня не прямого ответа, а реакции — на которой он по моему лицу примет решение.
— Андрей Николаевич, — я ответил, — у меня в эскадрилье на сегодня в строю три пары — моя, морозовская, гладковская. Четвёртая — шестаковская, ещё на одноместных. Молодые трое из мая в строю работают. Стрелки-радисты сели. Если меня с конца сентября заберут — кто на моё место?
— Морозов. По штатной он на это место пройдёт. У него ранение в июле — но к сентябрю он восстановится полностью.
— Морозов справится, я с ним согласен по опыту.
— Я знаю это, мы это с тобой обсуждали в мае ещё.
— А я — на полк замкомандира — буду нужен или это формальное повышение?
— Нужен. Я с июня готовлю в полку плановое перевооружение к концу сентября. Будут не двухместные Ил-2 первых серий, а новые серии — с улучшенным вооружением, с серийным переговорным. У тебя по налёту и по работе с молодыми — практический опыт, который я в полку использую при перевооружении. По моей идее — ты на этом этапе нужнее на полку, а не в эскадрилье.
— Понял, Андрей Николаевич.
— Это не приказ. Это предложение. Если ты говоришь «нет», бумага не идёт дальше, я её отзываю.
— Я подумаю, Андрей Николаевич.
— Подумай. До конца месяца — скажи мне.
— Хорошо, скажу до конца августа.
Трофимов поднялся с ящика, надел фуражку, вышел. Я остался один. На столе лежали всё те же шесть плоских предметов, и теперь к ним добавилось одно — но не материальное. Предложение Трофимова на бумаге сегодня в моей землянке не лежало; оно лежало у меня в голове.
К обеду я не пошёл в столовую. На столе у меня в землянке лежал кусок хлеба с маслом, который Прокопенко принёс с утра, и кружка чая, которую он заварил час назад. Я с этим обедом сидел и думал. На столе у меня помимо плоских предметов лежал ещё один — небольшой огрызок химического карандаша, который Прокопенко принёс мне в Кашине в апреле. Я этот карандаш за лето сорок второго года таскал по землянкам трёх аэродромов: Кашин, Анна, Калач. Он сегодня уже на треть короче, чем был в апреле — я им писал по своей рабочей тетрадке и по письмам Тане. К концу августа от него останется огрызок длиной в полпальца, и я его не выкидываю, потому что у Прокопенко в запасе ещё четыре таких же, и обмен идёт по короткому ритму.
Замкомандира полка — это майорская должность. По формальному уровню — это значит, что я перестаю каждый день водить эскадрилью в воздух, а вместо этого работаю с командиром полка и с тремя комэсками по сводным задачам полка. По работе в воздухе — это значит, что я сам поднимаюсь реже, два-три раза в неделю вместо двух раз в день. По нагрузке на людей — у меня в подчинении не девять лётчиков и четыре стрелка, а тридцать лётчиков и двенадцать стрелков, плюс техсостав, плюс политработа, плюс штаб.
По выгоде для меня — это движение вверх. По выгоде для эскадрильи — Морозов возьмёт первую и поведёт её ровно. По выгоде для полка в перевооружении — Трофимов меня видит на этой задаче. По всем формальным линиям — я должен сказать «да». По карьерной — это естественный шаг через год после ст. лейтенанта. По обычной полковой норме — комэски в августе сорок второго в воздушных армиях часто шли вверх через одно звание, и я в этом случае не выпадал из общего течения.
Я думал о другом, не о выгоде. В эскадрилье у меня сейчас в строю девять лётчиков. Из них: Захаров — с лета сорок первого, мой ведомый с октября, после ранения в феврале вернулся в строй. Морозов — с лета сорок первого, ведущий второй пары, после ранения в июле вернулся. Тихонов А. П. — с лета сорок первого, ведомый Морозова. Гладков — с лета сорок первого, ведущий третьей пары. Шестаков — с лета сорок первого, ведомый Гладкова. Ковальчук Степан Андреевич — с ноября сорок первого, лётчик третьей пары. Сёмин — с января сорок второго. Панин — с января сорок второго. Бабенко — с мая сорок второго, ведомый третьей пары после Шестакова. Воробьёв — с мая сорок второго, у меня в первой паре запасным.
Это были люди, которых я знал по работе в воздухе, по землянке, по разговорам у машин. С Захаровым у меня был дойти до конца войны прямой план, с Прокопенко — тоже. С Гладковым — план до конца войны мне неясен, но я с ним работал по тяжёлой манере, в которой он за полтора года в полку у меня стал тем человеком, который у себя в землянке играет четвёртый собственный мотив, и я этот мотив помню. С Морозовым — план «до конца войны» был не сложен в моей голове, но я с ним работал по часовой моде с весны, и часы Морозова за лето один раз ушли в карман Захарова и вернулись. Тихонов, Шестаков, Степан Ковальчук — это была старая часть, которую я знал по голосу в эфире и по форме посадки на крыло. Сёмин и Панин — это были январские, которые в полку пошли ровно. Бабенко и Воробьёв — это были майские, из которых Бабенко за лето стал ведомым третьей пары, а Воробьёв подметал у землянки два раза в вечер.