Я лежал на топчане с раскрытыми глазами ещё минут пятнадцать. По потолку землянки от слабой щели у двери шёл тонкий косой отблеск — это в небе над аэродромом стояла луна на ущербе, не молодая и не полная, по форме разогнутого серпа. По этому отблеску я знал, что ночь будет ясной, и завтра с утра по площадке у Сиротинской и у Перекопской погода даст видимость. По распорядку на завтра у нас два вылета: первый — к шести сорока, по той же тыловой линии, второй — после обеда, к четырнадцати, по запасной цели у Клетской, если она к утру не отменится по обстановке. Между ними — у меня обед в землянке, рабочая тетрадка, письмо Тани, и, если успею, короткая записка Тане в ответ. К десяти утра я конверт открою. По привычке, выработанной за лето, я письма из дома читал не на людях, а у себя в землянке, у окна, при дневном свете. Сегодня окна у меня в землянке не было — землянка была заглублённая, с дверью и узким наддверным просветом, — и письмо я завтра буду читать у двери, в косой полосе утреннего света, которая в десять часов в августе ложится у меня на стол с восточной стороны.
Глава 20
«Письмо»
Письмо Тани лежало у меня на тумбочке всю ночь, у лампы, рядом со шлемофоном.
Я его вчера, двадцать первого утром, перед построением, не открыл — день был с разводом по приказу о капитанском, с разговором Трофимова про замкомандира полка, с обедом наедине с собой. Письмо я отложил на сегодня к десяти утра, между первым и вторым вылетами. К сегодняшнему утру конверт лежал в том же положении, в каком я его положил вчера у лампы, — лицевой стороной кверху, с двумя почтовыми штампами поверх друг друга, с Таниным почерком на адресной строке. Бумага у конверта была тонкая, лёгкая. По весу я ещё накануне определил: внутри один лист, не два.
Двадцать второго августа в шесть сорок восемь восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы.
Цель утром — тыловые узлы у Перекопской по той же линии, что и накануне. Боя в воздухе не было, зенитки у Перекопской работали средние, по машине Гладкова прошла одна осколочная пробоина в стабилизатор без задева тяг. У моей семёрки сегодня пробоин не было. У Морозова — одна в фюзеляж. У Шестакова — одна в крыло. К девяти двадцати все восемь машин сели на калачинскую полосу. Михаил у меня в задней кабине четыре раза за полёт обронил «чисто», и сегодня в этих четырёх «чисто» голос у него был ровный, без напряжения, как и накануне.
Я вылез из кабины, отдал шлемофон Прокопенко, прошёл по полосе к своей землянке. Было четверть десятого.
Я сел к столу. На столе у меня всё так же лежали шесть плоских предметов — рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов с моей подписью, огрызок химического карандаша Прокопенко. К этим шести добавлялось сегодня одно — тонкий конверт с Таниным почерком на лицевой стороне. По косой полосе утреннего света, которая в десять часов в августе ложилась у меня на стол с восточной стороны от двери, я конверт развернул и распечатал ногтем.
Внутри лежал один лист, исписанный с двух сторон. Бумага была тонкая, чуть рыхлая, с прозрачной просветной полосой по краю. Чернила — фиолетово-чёрные, тот же оттенок, которым Таня писала с весны. Я положил лист на стол, разгладил ладонью по сгибу.