— Восьмого. В час ночи, — ответил я.
— Похоронили? — он не поднимал взгляда.
— Девятого, — я обронил по той же ровной форме.
Гладков кивнул один раз и больше ни о чём не спросил. Захаров переступил с ноги на ногу, не отрывая глаз от земли у моих сапог: «Соболезную, Алексей Петрович.»
— Спасибо, Иван, — я ответил по той же короткой полковой форме, по которой у нас сегодня шёл весь этот разговор.
Морозов часы убрал в карман, шагнул вперёд на полшага, протянул мне руку. Я пожал. Он сказал короткую фразу — одну, без добавления: «Держись.»
— Буду держаться, — я ответил.
Этим в эскадрилье мы тему сегодня закрыли. Никто из троих больше до конца дня к ней не возвращался. У нас в полку был один негласный закон: о потерях по семейной линии один раз обронить, один раз принять, дальше — рабочий день. Этот закон у меня в эскадрилье держался с весны сорок первого, и сегодня он держался.
Второй вылет к четырнадцати ноль-ноль шёл по запасной цели у Клетской, как и было запланировано накануне. Восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы в тринадцать пятьдесят шесть. На прикрытии — пара Як-1 от десятого ИАП. Цель — переправа у Клетской с танковой колонной на восточном берегу. Зенитки у переправы работали средне, по моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в правую плоскость, без задева тяг. У Шестакова — одна в крыло. У Бабенко — одна в стабилизатор. Сели все восемь к шестнадцати двадцати.
В кабине у меня сегодня внутри ничего нового не шло. Я работал по обычной сетке: выход на цель, эрэсы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода, разворот на обратный курс. Михаил в задней четыре раза обронил «чисто», все четыре спокойные. По работе мой второй вылет не отличался от вчерашнего и позавчерашнего. По форме — ровный, без потерь.
Над целью у Клетской я по обычной полковой манере отработал по всей сетке без отклонений. Танковая колонна на восточном берегу шла в три нитки, длиной около километра, с интервалом в полтора корпуса между машинами. На втором заходе я уложил две стокилограммовых по головной нитке, и по столбу дыма от первой я понял, что попадание было в корпус, а не рядом. Гладков на третьем заходе доложил по эфиру: «по линии вижу». Морозов: «принято». Я: «уходим левым». Восьмёрка собралась в кулак за минуту и пошла на обратный курс по нижнему эшелону, на сто пятьдесят метров над степью, как и всегда уходили после удара по переправам.
Сидя в кабине, я один раз, на обратном курсе, у меня в голове прошла короткая мысль: «мать умерла восьмого». Эта мысль шла, без надрыва. Я её принял, отметил, и до посадки больше к ней не возвращался. По степи под нами шла знакомая августовская желтизна — высохшая полынь, ковыль с серебряным отливом, чёрные пятна вытоптанных оврагов. По правому борту далеко на горизонте у излучины Дона стоял тонкий столб дыма от какой-то наземной работы — не наша цель, не наш дым, чужая полоса. По эфиру никто из эскадрильи к этому дыму не обратился. У меня по машине шла обычная вибрация двигателя, ровная, без перепадов. По приборной доске — давление, температура, обороты — всё стояло в норме. На посадке я выполнил обычные действия — выпуск шасси, проверка закрылков, заход с прямой, касание основными, касание костыльным. У семёрки сегодня посадка вышла мягкая, без козления.
Я вылез из кабины. Прокопенко подал шлемофон.
— Алексей Петрович, по правой плоскости — пробоина, — он провёл ладонью у среза плоскости, как делал каждый день после посадки.
— Видел. По тягам без задева, — я ответил.
— Будут заклеивать к утру, — он перевёл взгляд на пробоину и кивнул сам себе.
— Понял, Григорий Тихонович, — я обронил.
Прокопенко на меня посмотрел секунду — не как обычно, а чуть дольше. По его лицу я понял, что он по разговору на построении в двенадцать ноль-ноль уже знает. Кто-то — Захаров или Морозов, скорее Морозов — обронил ему в техническую палатку в обед. Прокопенко по своей манере мне сейчас сказать ничего не должен был, и он ничего не сказал. Но взгляд его шёл на полтона глубже обычного.
Я кивнул. Он не ответил сразу и пошёл к семёрке.
К ужину я в столовую не пошёл. На столе у меня в землянке Прокопенко с обеда оставил кусок хлеба, кружку воды и две варёных картошины. Я съел картошины, выпил воду, хлеб оставил на завтра. Сел к рабочей тетрадке и начал писать ответное письмо Тане.
'Здравствуй, Таня. Письмо твоё от девятого августа я получил вчера, открыл сегодня утром после первого вылета. О маме узнал. По-другому, видимо, нельзя было. Я тебе тут писать длинно не буду — у нас в полку сейчас полоса тяжёлая, времени мало, и письма у меня выходят короткие. Но ты знай: я с вами. По одной полосе. С отцом и с тобой.