К одиннадцати пришли две женщины из соседней деревни — Тихоновна и Прасковья. Они тётю Машу знали по сестринской линии и пришли по этой линии, не по нашей. Они тоже подошли к гробу, постояли, отошли к стене.
К половине двенадцатого пришёл доктор Громов-старший. Он был в той же чёрной рубахе, в которой ходил к маме последние дни. На нём не было пиджака — в августе тёплая погода. Он подошёл к отцу, постоял рядом, потом подошёл к Тане.
— Танюша, — сказал он негромко, не поднимая взгляда от половиц. — Соболезную.
— Спасибо, Иван Сергеевич, — Таня ответила ровно.
— Если что — я в селе ещё неделю. Потом — снова в район, — он по короткой паузе добавил: — Заходи.
— Спасибо, — она кивнула одним коротким движением.
Он отошёл к стене, к Громовой. Они стояли рядом.
К полудню вышли. Отец и дядя Ваня взяли гроб за переднее ребро, председатель Афанасий Семёнович и Громов — за заднее. Подняли. Понесли через сени, через двор, к улице. На улице у ворот стояла телега, запряжённая в Громовскую кобылу. Гроб поставили на телегу. Таня шла за телегой, рядом с тётей Машей. За ними — отец, по правую сторону телеги, держался за переднее ребро. Слева — председатель. Сзади — Громов-старший, мать Кости, Тихоновна и Прасковья, доктор. Дядя Ваня сел на козлы, тронул кобылу. Пошли.
Дорога до старого погоста была километра полтора. По августовской пыли, по серой дороге между двух жнивий. Хлеб в этом году в Подлесном был неровный — у Громовых хороший, у Тани средний, у соседей плохой. По этим жнивиям шёл августовский ветер, тёплый, с привкусом пыли и сухой полыни. Таня шла молча. У неё в голове сегодня шла одна короткая полоса: «надо донести». Не «прощай», не «мама», не «как же так». «Надо донести.» По этой полосе она дошла до погоста ровно.
По дороге она один раз оглянулась на отца. Он шёл по правую сторону телеги, держался за переднее ребро гроба ладонью с пыльным платком, и смотрел в землю себе под сапоги, не поднимая лица. По его шагу Таня разобрала, что он идёт не как обычно — не как ходит в кузню по утрам, ровным длинным шагом, а коротким, аршинным, какой у него бывал по зимам, когда снег был глубокий и каждый шаг требовал усилия. Сегодня снега не было, дорога была пыльная и ровная, но шаг у отца шёл по той же зимней мерке. Таня по этому шагу про отца сегодня поняла больше, чем по всему остальному, что у неё за день было перед глазами. Она к нему не подошла. Отец нёс гроб, и его сейчас держала эта работа. Если бы Таня к нему подошла, работа бы остановилась, и отец бы упал. Этого ей было нельзя допустить — ни для него, ни для матери, которую сейчас несли. Она шла рядом с тётей Машей, держала её за руку у локтя, и в эту руку тёти Маши у неё за весь день один раз ушёл короткий толчок изнутри — не плач, а сухое движение в груди. Тётя Маша его приняла, не оглянувшись, и руку у локтя не отняла.
Погост стоял у излучины овражного склона, за околицей. У ворот была покосившаяся кованая решётка — её ставили ещё до семнадцатого, при Митрофанах. Решётка ржавая, но стояла. На погосте — старые кресты, новые холмики без крестов, две каменные плиты у дальней стены — там лежали мать Митрофана и его жена, ещё с восемнадцатого века. Маму несли к новому участку, у правого края, рядом с дедом Лёней (умер в тридцать восьмом) и тётей Дуней (умерла в тридцать девятом). Яма была вырыта Афанасием Семёновичем и Громовым с утра. Лопаты лежали у бровки.
Опустили гроб на двух полотенцах. Тётя Маша и Таня бросили по горсти земли. За ними — отец. У отца ладонь была пыльная, и пыль на ладони стояла, не сыпалась. Он бросил землю, отступил на шаг. Потом — председатель, Громовы, доктор, две женщины. Дядя Ваня взял лопату.
Засыпали минут десять. Дядя Ваня и Громов работали, не торопясь. К концу холмик стоял неровным, и Афанасий Семёнович лопатой подровнял края. Креста сегодня не ставили — крест должен был сделать плотник к концу недели. Поставили временный, из двух струганных дощечек, связанных лыком. На дощечке Афанасий Семёнович химическим карандашом написал: «Соколова Мария Дмитриевна. 1900–1942.»
Постояли у могилы минут пять. Дядя Ваня сказал две фразы:
— Хорошая была. Прости нас, Мария.
И всё. Больше никто ничего не говорил. Тётя Маша всё это время держала Таню за руку. У отца в правой руке был тот же пыльный платок, который он держал с дома, и платок этот за час похода и за час похорон стал ещё пыльнее. Он его в карман не убирал.