Пошли назад. На обратном пути Тихоновна и Прасковья отделились у развилки и пошли к своей деревне. Доктор отделился у дома Громовых. Председатель Афанасий Семёнович — у конторы. К дому подошли пятеро: отец, дядя Ваня, тётя Маша, Громов-старший, мать Кости. Таня — шестая.
Поминки сделали скромные. Тётя Маша достала из мешочка свой полотняный кисет, развернула — там было полкаравая чёрного хлеба, кусок масла в фольге и пять варёных картофелин. На столе у Тани был чёрный хлеб, две картошины, кружка кваса. Тётя Маша свой каравай поделила на всех, картошку добавили к нашей, масла положили по кусочку каждому. Водки не было — отец сказал ещё с вечера, что водку не ставить.
Сидели минут сорок. Дядя Ваня молчал, тётя Маша молчала, отец молчал, Громов-старший молчал, мать Кости иногда обращалась к Тане с короткими бытовыми вопросами — «холодно у вас в горнице ночью или нет?», «как с молоком на лето?». Таня отвечала коротко. К концу поминок отец встал, налил себе кружку воды, выпил, поставил кружку и пошёл во двор. Дядя Ваня встал за ним. Они вышли вдвоём.
Через десять минут дядя Ваня вернулся.
— Петя в кузню пошёл, — сказал он тёте Маше. — Я ему сказал, чтоб не ходил, а он пошёл. Я его не держал.
— Пусть идёт, — тётя Маша обронила негромко.
— Что в кузне сегодня делать? — мать Кости спросила, не глядя на тётю Машу.
— Что-нибудь найдёт. У него там полтора месяца работы лежит. Подкову Громовскому надо, у Афанасия Семёновича — ось у телеги.
Тётя Маша поднялась, оглядела стол. У неё на лице за весь день одна и та же ровная складка у рта стояла, ни разу не подвинувшись.
— Танюша, я у тебя сегодня ночую. Завтра уйду к Маше Громовой, потом к себе.
— Хорошо, тётя Маша, — Таня кивнула, не отрывая взгляда от стола.
— Письмо брату напишешь? — тётя Маша задала вопрос, без подталкивания.
— Напишу. Сегодня вечером, после того как уберём посуду.
— Перо есть? — тётя Маша оглянулась на стол у окна.
— Есть. Я с весны Лёшке пишу — у меня бумага и перо в столе у окна, в верхнем ящике.
— Хорошо. Тогда не задерживайся, — тётя Маша опёрлась рукой о край стола.
К вечеру тётя Маша помогла Тане вымыть посуду. Дядя Ваня и Громовы ушли. В доме остались Таня, тётя Маша и пустая лавка у печной стены, где мама лежала ночью. Полотенце с лавки Таня сняла, постирала, повесила в сени. Лавка стояла пустая.
Таня к восьми вечера села за стол у окна. Достала из ящика лист, перо, чернильницу. Лист был тонкий, школьный, с просветной полосой по краю. Чернила были фиолетово-чёрные, тот же оттенок, которым она писала с весны.
'Здравствуй, Лёша.
Я пишу тебе это письмо девятого августа, утром, после похорон.'
Она написала первую строку и остановилась. У неё в груди сегодня впервые за день поднялся комок — не плач, а что-то поменьше, в горле. Она сглотнула. К комку добавилась одна короткая мысль: «брат не успел». Эта мысль у неё в голове прошла одной полосой и пошла дальше. Она к ней не вернулась — потому что брату надо было писать, и писать надо было, не плачем, а так, чтобы он по письму получил то, что ему надо знать, и не больше.
Таня продолжила.
«Мама умерла восьмого августа в час ночи. Она лежала с пятого числа, не вставала. Доктор Громов сказал, что обострилась язва на старом фоне, что желудок не держит, что внутри у неё накопилось.»
Перо у Тани шло ровно. К десяти вечера письмо было написано. Подпись она поставила в конце: «Таня.» — одно слово, с точкой. Раньше подписывала «Целую. Твоя сестра. Таня.», но сегодня вышло короче. Она это сделала не специально — просто длинная подпись после такого письма не пошла. Рука не дописала.
К одиннадцати тётя Маша легла спать на полу у печки, на тулупе. Таня — на материной лавке. У неё в эту ночь спать не получалось до часу. Она лежала с открытыми глазами, и потолок над ней был тот же, что и в ночь на восьмое, когда мать ещё была жива. К часу ночи Таня заснула. По эту ночь она во сне видела одно: мама вставала с лавки и шла к печи, и Таня по сну говорила ей «мама, ты не вставай, я сама», а мама в ответ кивала и всё равно шла. Сон был короткий, и к двум часам Таня снова открыла глаза, и больше до утра не спала.
Двадцать третьего августа сорок второго года в шесть пятьдесят восемь восьмёрка эскадрильи поднялась с калачинской полосы.
Цель утром — переправа у Перекопской, по тыловым колоннам у второй нитки. На прикрытии — пара Як-1. Зенитки у переправы работали средне. Боя в воздухе не было. По моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в левое крыло, без задева тяг. У Морозова — пробоина в фюзеляж, у Гладкова — в стабилизатор. У Шестакова — две в крыло.
Сели все восемь к девяти сорока.