Бурцев шевельнул подбородком, поднялся с ящика. Стоял у двери секунды три.
— Соколов. По предложению Трофимова на полк — у тебя срок до конца месяца, — Бурцев напомнил без интонации.
— Помню, Михаил Андреевич, — я ответил.
— До конца месяца — это до тридцать первого, — он уточнил по форме.
— До тридцать первого скажу, — я обронил.
— Хорошо, — Бурцев надел фуражку, не глядя на меня.
Он вышел. По шагам я понял, что он пошёл к штабной палатке, а не к землянке Кравцова. В штабной у него сегодня к ночи лежала картография на новую позицию у Конной, и эту картографию ему до двух ночи надо было разобрать с начальником штаба полка. По линии Конной у нас в полку никто из лётного состава ещё не работал. Конная стояла на левом берегу Дона, в южном изгибе излучины. По карте — степная полоса с двумя оврагами с северной стороны, открытая на запад и на юг, без леса. По воздуху до Сталинграда — сорок пять километров на юго-восток. По наземной дороге — пятьдесят километров через две переправы, одна из которых сегодня по сводке стояла под огнём противника. Полку завтра придётся идти лётным составом своим ходом, а тыловому эшелону — обходным путём через северные переправы у Новогригорьевской и далее на Иловлю.
Я сел к столу. Открыл рабочую тетрадку. Под сегодняшней записью добавил вторую:
«К 25.08 — перебазирование на Конную. Сорок км на ЮВ.»
Закрыл тетрадку. Подумал минуту.
К десяти вечера ко мне в землянку зашёл Гладков.
Это было неожиданно. У нас с Гладковым за полтора года в полку не было обычая вечером заходить друг к другу. Все рабочие разговоры мы вели у машин, в столовой, на разводе. Землянка у каждого из нас была отдельной зоной, в которую другой заходил только по делу. Сегодня Гладков зашёл не по делу.
— Гладков. Заходи, — я обронил.
— Алексей Петрович, я на минуту, — он остановился у порога.
Он стоял у двери, не садясь. На нём была гимнастёрка без ремня и сапоги без портянок — он переобулся к ночи. В руке у него был свёрток размером с книгу.
— Это? — я указал на свёрток.
— Шестаковы переводы. Восемь штук, за восемь месяцев. По семь рублей. Он их через меня в почтовую палатку относил с января — у него было неудобно ходить, а я по дороге, — Гладков обронил это.
— И? — я ждал продолжения.
— Сегодня в почтовой палатке его восьмой перевод не нашёл квитка. Полевой почтальон Прохор Артёмыч их у себя в сумке держал — за вчерашний от него перевод ещё не успел оформиться через военкомат. Прохор Артёмыч мне их сегодня вернул, — Гладков шевельнул плечом.
— Все восемь? — я поднял взгляд.
— Нет. Восьмой только. Семь предыдущих ушли. Этот — последний — лежал ещё неотправленный, — Гладков положил свёрток ближе к лампе.
— Понял, — я кивнул один раз.
Гладков положил свёрток на стол. В свёртке лежали семь рублей мелочью и квитанция, на которой Шестаков карандашом написал: «Ярославская обл., с. Углич, мать Шестакова Анна Григорьевна. От И. Ф., август 1942.»
— Что делать, Алексей Петрович? — Гладков обронил негромко, не отводя взгляда от свёртка.
Я подумал минуту, разглядывая бечёвку на свёртке.
— Отправлять. Через полк. От моего имени, под пометкой «от полка лейтенанта Шестакова И. Ф.». Деньги — рубль в рубль из его последней получки, которая у Кулагина в сейфе лежит. Квитанцию пусть пишет Кулагин по новой форме, с моей подписью, — я выложил это.
— Хорошо, Алексей Петрович, — Гладков обронил по короткой манере.
— И ещё. По нашей полковой почте к матери уйдёт письмо от меня и от тебя. Короткое. Завтра до обеда я напишу. Ты — припишешь две строки, — я выложил вторую часть.
— Хорошо, — Гладков помолчал. — Я с ним в одном звене был с сорок первого.
— Знаю, Гладков, — я ответил.
— Гармонь — до конца месяца точно не открою. Может, до конца сентября, — он обронил это последним.
— По себе, Гладков, — я ответил без давления.
— По себе, Алексей Петрович, — он повторил по той же форме.
Он постоял у двери ещё секунды две, повернулся, вышел. Я остался один. Свёрток с переводом лежал на столе. По плотности упаковки я разобрал, что Шестаков его обернул в тонкую бумагу и обвязал тонкой бечёвкой — той же бечёвкой, которой он обвязывал свои письма матери. Это была обычная бечёвка из почтовой палатки, серая, со слабым крученым волокном.
Я свёрток положил у рабочей тетрадки. На столе у меня теперь лежало: рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов, огрызок химического карандаша Прокопенко, неотправленный перевод Шестакова. Семь плоских предметов. Этот седьмой завтра уйдёт по полевой почте на Ярославскую, и на столе снова станет шесть.