К двадцать восьмому августу сорок второго года в этой памяти у меня прибавилось две лопатки на столе у точильного круга — Прокопенковская и Ярошенковская — со свежей кромкой, на завтрашний рабочий день.
Я в эту ночь подумал о Прокопенко отдельно. У меня с ним в полку шла за полтора года особая форма работы — он мою семёрку держал, я работал в воздухе, между нами был непрерывный материальный канал. По этому каналу шли пробоины, заклейки, моторы, шасси, краска по бортовому номеру, мелкие отрегулировки прицела. По второму каналу — невидимому — шёл стакан после каждого ордена и каждой потери; ужин в землянку в дни без столовой; ветошь после второго вылета; огрызок химического карандаша. По третьему каналу — самому глубокому — шла ежевечерняя сапёрная лопатка. Этот третий канал я в полку никому не озвучивал. Прокопенко его тоже не озвучивал. Но он шёл, и мы оба об этом знали.
К двадцать седьмому августа Прокопенко на этом канале по моей оценке прошёл уже около ста двадцати ежевечерних протяжек. Сто двадцать раз он на полевой полосе садился на низкую табуретку, ставил левый сапог на педаль, прижимал лопатку под углом в двенадцать градусов, и вёл от обуха к лезвию. К двадцать седьмому это уже было не подготовкой, а формой быта. По его внутреннему графику лопатка к каждому утру должна была быть готова, потому что у него в голове на каждое утро держался один и тот же вопрос: «если придётся — рука должна найти её сразу». Этого вопроса Прокопенко никогда не произносил ни мне, ни Михаилу, ни даже Ярошенко. Но он по этому вопросу жил, и сегодня к двадцать восьмому августу сорок второго года в Конной этот вопрос у него стоял плотнее, чем у меня.
Утром двадцать восьмого Кравцов на разводе обронил одну сводку, после рабочей:
— По юго-восточному горизонту с двадцать пятого числа идёт поток беженцев через Волгу. По разведывательным сводкам — у переправ ниже Сталинграда вереницы на восточный берег.
Полк стоял в шеренге. Я в линии первой эскадрильи на левом фланге, как и привычно. Полк сводку принял молча, без обращения, не обронив ни одной фразы. Кравцов закрыл папку и опустил её под мышку, по своей старой привычке с зимы сорок второго.
Я к семёрке пошёл, как и всегда. По дороге у меня прошла короткая мысль: сегодня по линии Гумрак — Городище в ближних подступах. По воздуху — мимо или над переправами на Волге. Возможно — увижу с воздуха сам.
К семёрке я подошёл, открыл фонарь, сел в кресло. Михаил в задней уже сидел, шлемофон надет. По эфиру он отчитался: «семёрка-задняя готова». Я ответил «принято».
К семи ноль семи восьмёрка эскадрильи пошла на взлёт. Прокопенко стоял у крайнего стояночного флажка, провожал. У него за спиной, у технической палатки, стояли две сапёрные лопатки — со вчерашней свежей кромкой, лезвием вниз, обухом вверх. На утренней площадке у Конной их сегодня видел не только я. У Бурцева на разводе утром взгляд на полминуты задержался у дальнего края — там, где стоял Прокопенко с инструментом. Бурцев ничего не сказал и не уточнил. Между Бурцевым и Прокопенко в полку с лета сорок первого тоже шёл свой неписаный канал, и я к нему за полтора года привык не лезть. Что Бурцев в этот канал сегодня вошёл с вопросом, не озвучивая его, я понял по той секундной задержке у дальнего края.
Глава 25
«Заволга»
По всей ширине Волги, от западного берега к восточному, шёл поток.
Это были не суда. Это были плоты, лодки, баржи, отдельные точки в воде. Я этого с воздуха с двух тысяч ещё не видел никогда — ни за полтора года в полку, ни до того. У меня в кабине семёрки тридцать секунд хватило, чтобы по всему этому потоку прошёл один общий взгляд, и за эти тридцать секунд у меня в груди отложилась такая плотность, которую я раньше по работе с воздуха не получал. К концу обратного курса эта плотность у меня в груди ушла внутрь и улеглась ровной полосой — не горем, не гневом, а просто фоном.
Двадцать девятого августа сорок второго года к двенадцати часам дня восьмёрка эскадрильи возвращалась со второго вылета по обозу противника в районе Орловки.
Цель утром прошла стандартно. По колоннам в обозе мы отработали, эрэсы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода. Зенитки у Орловки работали средние. По моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в стабилизатор без задева тяг. У Захарова — одна в фюзеляж. У Морозова — две в крыло. У Гладкова — одна в стабилизатор. На обратном курсе мы шли по нижнему эшелону на ста пятидесяти метрах над степью, на курсе сто десять, на восток.