Ему принадлежат материки;
Из Индии, Цейлона я Китая
Плывут его суда; в его мешки
Церера собирает урожаи
Его чуланы, склады, сундуки
Богаче королевских. Презирая
Все плотские восторги, он один
Царит над всем - духовный властелин.
10
Быть может, он, потомству в назиданье,
Построит школу, церковь лазарет,
Оставив после смерти в новом зданье
Унылый бюст иль сумрачный портрет?
Быть может, человечества страданья
Он утолить задумает? Но нет!
Он предпочтет богатство целой нации
Держать в руках - и строить махинации.
11
Но что бы он ни делал - все равно!
Пусть высший принцип - только накопленье!
Какому дураку разрешено
Назвать безумьем это увлеченье?
А почему, скажите, не грешно
Кутить, любить, выигрывать сраженья?
Спросите-ка наследников, какой
Приятней предок - мот или скупой?
12
О, как прелестна звонкая монета!
О, как килы рулоны золотых!
На каждом быть положено портрету
Кого-то из властителей земных,
Но ныне бляшка солнечная эта
Ценнее праха царственного их.
Ведь и с дурацкой рожей господина
Любой червонец - лампа Аладдина!
13
"Любовь небесна, и она царит
В военном стане, и в тени дубравы.
И при дворе!" - поэт наш говорит;
Но я поспорю с музой величавой:
"Дубрава", правда, смыслу не вредит
Она владенье лирики по праву,
Но двор и стан военный не должны,
Не могут быть "любви" подчинены.
14
А золото владеет и дубравой
(Когда деревья рубят на дрова!),
И тронами царей, и бранной славой
И на любовь известные права
Имеет, ибо Мальтус очень здраво
Нам это изложил, его слова
Нас учат, что супружеское счастье
У золота находится во власти!
15
Но ведь любовь почти запрещена
Без брака? Ибо все мы разумеем,
Что якобы сопутствует она
Супружеству. Однако мы не смеем
Насеивать... Верней - любовь должна
(В угоду всем ханжам и фарисеям)
Служить венцом супружеских утех;
Любовь без брачных уз - позор и грех.
16
Но разве "при дворе", "в военном стане"
Да и "в тени дубравы", черт возьми,
Все воины, все гранды, все крестьяне
Являются женатыми людьми?
Не знаю, как оправдываться станет
За этот ляпсус Скотт - mon cher ami1,
Ведь он себя пристойностью прославил;
Всегда его в пример мне Джеффри ставил.
* Мой дорогой друг (франц.).
17
К успеху равнодушен я, ей-ей!
В былые годы мне везло немало,
А в юности успех всего нужней,
И это мне в дальнейшем помогало.
Да, я доволен юностью моей.
Хороших дней мне много перепало,
И, как бы я за них ни заплатил,
Я ни умом, ни сердцем не остыл.
18
Я знаю: барды многие не раз
Взывают, как к неведомому богу,
К суду потомства, веруя, что нас
Рассудят и поддержат хоть немного.
Но лично я - противник громких фраз
И не зову потомков на подмогу.
Они для нас загадка, мы - для них;
Живые склонны думать о живых!
19
Мы сами ведь потомство - вы и я;
Кого же помним мы и понимаем?
Весьма немногих, милые друзья;
Мы - на двадцатом имени хромаем!
За множество досадного вранья
Мы старого Плутарха упрекаем,
И Митфорд - современный грекофил
Его ошибки ярко осветил.
20
Признаюсь вам, читатель благосклонный,
И вам, неблагосклонные пииты,
В двенадцатой главе вполне законно
Я к Мальтусу прибегну под защиту
И к Уилберфорсу; лучше Веллингтона
Спаситель чернокожих знаменитый;
Ведь наш-то Веллингтон, по мере сил,
И белокожих в рабство обратил!
21
А Мальтус сам себя опровергает
На практике; я, право, не шучу.
Я (как чужое, солнце ни сверкает!)
Зажгу своей теории свечу
Философ размноженье осуждает:
Оно - де бедняку не по плечу;
Он, помня о проблеме пропитанья,
Обуздывать обязан все желанья.
22
Как благородно, тонко и умно,
И, боже, что за слово "филогения"!
Оно, пожалуй, несколько темно
И может вызывать недоумение,
Но вслух произносить запрещено
Обычное простое выражение,
Не то у всех нас, господи прости,
Была бы "филогения" в чести.
23
Но где я бросил милого Жуана?
Он в Лондоне - столице всех услад
И всех невзгод людского океана,
Где новичку превратности грозят.
Хоть наш герой видал чужие страны
И был известным опытом богат,
Но край, в котором ныне он блистает,
Все иноземцы плохо понимают.