Ее власы, как тень плакучей ивы,
Рассыпались на шелковый диван,
Вздымалась грудь тревожно и тоскливо,
Как возмущенный бурей океан;
Натешившись, швыряет он устало
Одни обломки на песок и скалы.
109
Как я сказал, лицо ее закрыли
Распущенные волосы; рука
Упала на диван в немом бессилье,
Безжизненна, прозрачна и тонка...
Эх, трудно мне писать в подобном стиле;
Поэт, а не художник я пока;
Слова не то что краски: эти строки
Лишь контуры да слабые намеки!
110
Баба отлично знал, когда болтать,
Когда держать язык свой за зубами.
Надеялся он бурю переждать,
Не соревнуясь с грозными волнами.
Гюльбея встала и прошлась опять
По комнате. Следя за ней глазами,
Заметил он: гроза проходит, но
Утихомирить море мудрено.
111
Она остановилась, помолчала,
Прошлась опять; тревожный нервный шаг
Ускорила и снова задержала.
Известно, что походка - верный знак;
Не раз она людей изобличала.
Саллюстий нам о Катилине так
Писал: у темных демонов во власти
И в поступи являл он бури страсти.
112
Гюльбея к негру обратилась: "Раб!
Вели их привести, да поскорее!"
Султанши голос был немного слаб,
Но понял бедный евнух, цепенея,
Что никакая сила не могла б
Спасти виновных. Он спросил Гюльбею,
Кого к ее величеству тащить,
Дабы ошибки вновь не совершить.
113
"Ты должен знать! - Гюльбея отвечала.
Грузинку и любовника ее!
Чтоб лодка у калитки ожидала...
Ты понял приказание мое?"
Но тут она невольно замолчала
Слова застряли в горле у нее;
А он молился бороде пророка,
Чтоб тот остановил десницу рока!
114
"Молчу и повинуюсь, - он сказал,
Я, госпожа, не возражал ни разу,
Всегда я неуклонно выполнял
Твои - порой жестокие - приказы;
Но не спеши; я часто наблюдал,
Что, повинуясь гневу, можно сразу
Себе же принести великий вред.
Не об огласке говорю я, нет,
115
О том, что ты себя не пожалела!
Губительна морская глубина,
Уж не одно безжизненное тело
Укрыла в темной пропасти она,
Но извини, что я замечу смело:
Ты в этого красавца влюблена...
Его убить - нетрудное искусство,
Но, извини, убьешь ли этим чувство?"
116
"Как смеешь ты о чувствах рассуждать,
Гюльбея закричала. - Прочь, несчастный!"
Красавицу не смея раздражать,
Баба смекнул, что было бы опасно
Ее приказу долго возражать;
Оно еще к тому же и напрасно.
Притом он был отнюдь не из таких,
Что жертвуют собою для других.
117
И он пошел исполнить приказанье,
Проклятья по-турецки бормоча,
На женские причуды и желанья
И на султаншу гневную ропща.
Упрямые, капризные созданья!
Как страстность их нелепо горяча!
Благословлял он, видя беды эти,
Что пребывает сам в нейтралитете.
118
Баба велел немедля передать
Двум согрешившим, чтоб они явились,
Чтоб не забыли кудри расчесать
И в лучшие шелка принарядились,
Султанша, мол, желает их принять
И расспросить, где жили, где родились.
Встревожилась Дуду. Жуан притих,
Но возражать не смел никто из них.
119
Не буду я мешать приготовленью
К приему высочайшему; возможно,
Окажет им Гюльбея снисхожденье;
Возможно, и казнит; неосторожно
Решать: неуловимое движенье
Порой решает все, и очень сложно
Предугадать, каким пойдет путем
Каприза гневной женщины излом.
120
Главу седьмую нашего романа
Пора писать; пускаюсь в новый путь.
Известно - на банкетах постоянно
Порядок блюд варьируют чуть - чуть;
Так пожелаем милому Жуану
Спастись от рыбьей пасти как-нибудь,
А мы с моею музой в то время
Досуги посвятим военной теме.
ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ
1
О вы, любовь и слава! С давних пор
Вы радостно витаете над нами.
Так пламенно-блестящий метеор
Слепит и жжет волшебными лучами
Угрюмый путь среди ледовых гор,
А мы глядим на вас, но знаем сами,
Что все равно в ночной последний час
В морозной мгле покинете вы нас...
2
Вот и мое капризное созданье,
Игривое и странное на вид,
Как яркое полярное сиянье
В холодном нашем климате горит.
Конечно, все достойно порицанья,
И не шутить, а плакать надлежит,
Но и смеяться допустимо тоже
Все в нашей жизни на спектакль похоже!
3
Подумайте, они меня винят
Меня, вот эти пишущего строки,