— Когда как. На некоторые стихи уходит больше времени и усилий, на другие меньше, а какие — то и вовсе даются без труда. Самое сложное — это освободить мысль от шелухи ненужных выражений, чтобы она выступила как можно яснее.
Тут миссис Брукс, должно быть, решила, что предоставила им вполне достаточно времени на разговоры, и снова появилась в комнате. Немного поговорив с ней, леди Арктура поцеловала её в щёку и попрощалась. Донал отправился к себе в башню, раздумывая о том, действительно ли молодая хозяйка замка переменилась так сильно, как это ему показалось. То ли прежде леди Арктура избегала его, а теперь перестала, то ли по каким — то другим причинам, но с того самого дня он стал видеть её в замке гораздо чаще, и они никогда не встречались без взаимного приветствия и приветливой улыбки.
Через два дня леди Арктура вернула ему черновики. Она сказала, что внимательно прочла каждую поправку и пометку и потому больше не могла бы сомневаться, что стихотворение написал именно автор этих набросков, даже если бы сама уже не уверилась в его правдивости.
— Правда, вряд ли они убедили бы суд присяжных, — заметил Донал и поднялся, чтобы бросить исписанные листки в огонь.
Угадав его намерения, леди Арктура бросилась к нему и едва успела выхватить черновики у него из рук.
— Отдайте их мне, — попросила она. — Пусть они останутся мне укором и напоминанием.
— Делайте с ними всё, что вам угодно, миледи, — ответил Донал. — Они мне уже не нужны — разве что для того, чтобы подарить их вам!
Глава 34
Сапожник
В семье, где на первый взгляд всё складывается мирно и по — доброму, тем не менее, могут оказаться горькие корни несогласия и раздора, и не видно их лишь потому, что никакое чуждое влияние пока не заставило их проявиться на поверхности. Внешнее спокойствие ещё не доказывает внутреннего согласия, а лишь позволяет нам на него надеяться. А уж там, где внутренней гармонии почти нет (как, например, в семействе лорда Морвена), покой может нарушиться в любую минуту.
Лорд Форг какое — то время провёл в Эдинбурге, где, несомненно, был в центре всеобщего внимания, и потому по возвращении в замок стал заметно высокомернее и, казалось, заглушил в себе внутренний голос, который прежде сдерживал его. Должно быть, он считал это новой и взрослой свободой, но на деле он лишь безвольно покорился своим ненасытным желаниям и отверг все законы свободы подлинной. Именно тогда, когда человек меньше всего удовлетворён — не самим собой, а своими действиями, — он начинает ставить себя выше тех запретов, которые раньше не смел преступать, даже будучи ими недоволен. Кроме того, он начинает ревностно требовать от других уважения и почтения к собственной персоне. Ещё бы! Ведь все вокруг должны признать его неоспоримое величие и превосходство! Какое — то время они с Доналом практически не видели друг друга, и Донал ничего о нём не знал. К тому же, лорд Форг почти ни с кем не общался, и даже Дейви однажды пожаловался, что Перси стал совсем не таким весёлым и приветливым, как раньше.
Целых две недели Эппи не навещала деда с бабкой, и когда на вторую неделю Донал тоже не смог прийти к ним в гости, старикам, конечно же, стало не по себе. Поэтому одним морозным вечером, когда последние солнечные лучи уже угасали на западном краю горизонта, Эндрю Комен появился на кухне графского замка и спросил миссис Брукс. Слуги приняли его дружелюбно, но Эппи среди них не было. Вскоре к сапожнику спустилась экономка, всегда относившаяся к нему с неподдельным уважением. Она не знала, почему Эппи уже так долго не показывалась в городе, но пообещала тут же за ней послать. Сразу отыскать Эппи не удалось, однако миссис Брукс забежала к Доналу сказать ему о приходе сапожника, и тот сразу спустился на кухню.
— Может, мы пока немного пройдёмся, Эндрю? — спросил он. — Если вы, конечно, не очень устали. Уж очень вечер сегодня славный, да и в сумерках разговаривать — приятнее некуда.
Эндрю с радостью согласился. Они обогнули замок с дальней от города стороны и спустились вниз по широким каменным террасам, на каждой из которых был устроен небольшой цветник. По краю нижней террасы были высажены два ряда деревьев, образующих длинную и узкую аллею, огибающую замок и соединяющую две дверцы в его стенах на противоположных сторонах.
Одна из них вела во двор к хозяйственным пристройкам, а другая выходила в сад, расположенный на западном склоне холма. В это время года в саду почти никто не бывал, а в такое время дня тем более. Туда — то Донал и повёл своего друга. Они вышли в кухонную дверь, прошли через конюшню и оттуда спустились к каменному колодцу на уровне второй террасы. Оттуда они спустились ещё ниже и увидели старые клетки, в которых когда — то держали соколов для охоты. Теперь это место совсем обветшало, но пока ещё не было заброшено окончательно. Здесь — то и была одна из дверей, ведущих на аллею, огибающую замок. Гулять по ней было одно удовольствие.