Он разразился дьявольским смехом и откинулся на подушки с лицом, тёмным от бешенства и невыразимой ярости, готовой вот — вот выплеснуться, словно горячая лава из огнедышащего вулкана. Оба юноши безмолвно и ошарашенно смотрели на него. Донал сочувственно оглянулся на Форга, на которого обрушился весь этот шквал безудержного отцовского гнева. Тот побелел и дрожал от отчаянного смятения — жалкое существо, сокрушённое жестоким родителем. Когда граф замолчал, какое — то время он продолжал неподвижно стоять, так и не говоря ни слова, но потом лицо его исказилось, он пошатнулся, и из горла его раздался короткий сдавленный стон. Донал помог ему добраться до стула. Форг упал на сиденье и бессильно прислонился к спинке. Его лицо было мокрым от слёз. Было страшно думать, что юноша, способный на такие сильные чувства по отношению к преходящей мирской чести, может оставаться безразличным к собственной совести и нравственной сущности своих поступков, и может быть настолько равнодушен к мучениям девушки, что готов пожертвовать её счастьем и спокойствием ради собственного удовольствия, хотя и воображает себя влюблённым, — а может, и действительно любит её больше всех на свете. Ибо Донал и раньше мало доверял словам Форга насчёт будущей женитьбы на Эппи, а сейчас верил ему ещё меньше. Эти мысли пронеслись в его голове почти безотчётно: он был слишком поглощён кипевшими перед ним страстями.
Лорд Морвен тоже, казалось, утратил всякую способность двигаться. Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Через несколько минут он сделал слабый знак рукой. Донал решил, что тот хочет позвать старого дворецкого, и позвонил. Вскоре в комнате появился Симмонс и, увидев, в каком состоянии находится его господин, немедленно поспешил к буфету, вытащил какую — то бутылочку, налил оттуда немного бесцветной жидкости, добавил воды и подал стакан графу. Лекарство подействовало быстро. Граф приподнялся, опираясь на подушки, и хриплым зловещим голосом произнёс:
— Подумай о том, что я тебе сказал, Форг! Если сделаешь так, как я велел, никто об этом не узнает. Если же ты мне воспротивишься, пеняй на себя. А теперь ступай!
Донал повернулся и вышел. Форг не двинулся с места.
Что теперь делать? Как на всё это смотреть? Донал чувствовал себя совершенно растерянным. К счастью, у него было достаточно времени для того, чтобы подумать и помолиться, а ведь молитва — это высшая форма размышлений. Ему открылась тайна, способная круто изменить судьбу как молодого графа, приходившегося Доналу врагом, так и его младшего братишки, который был Доналу другом. Как посмотрит на всё это светское общество? И хотя само оно вполне способно на такие же проступки — а чаще всего и повинно в точно таких же грехах, — оно всегда немилосердно наказывает вину отцов в их детях, наваливая грехи обидчиков на головы обиженных. Как хорошо, что есть Тот, Кто всегда готов посетить этих несчастных и принести им ту милость, в которой отказали им люди!
Только что теперь делать ему? Держать язык за зубами, предоставив Форгу самому решать, станет он разглашать подлинную историю своего происхождения или нет? Или открыто сказать правду, как он и поступил бы, если бы речь шла о нём самом? Должен ли он позволить безымянному юноше жениться на своей благородной кузине, чтобы законный наследник титула остался ни с чем? Разве он не обязан сообщить правду хотя бы тем, для кого она небезразлична, — леди Арктуре и мистеру Грэму? Сам Донал мало заботился о титулах и наследстве, но не мог не задавать себе вопрос, в чём заключается сейчас его долг. Человек может совершенно не беспокоиться о деньгах, но это не значит, что он должен спокойно смотреть, как уличный воришка вытягивает кошелёк из чужого кармана!
В конце концов, у него нет никакой уверенности в том, что граф сказал правду! Вполне возможно, он придумал эту жестокую историю, чтобы заставить сына покориться. Но в любом случае он оставался отъявленным негодяем, потому что даже если сейчас осмелился сказать правду о своей первой жене, то тем самым лишь доказал свою способность обманывать и лгать.
Глава 49