«Можете говорить, что хотите, — ответил мистер Хейвуд. — Я сам тоже ничего не могу вам ответить и не стану притворяться, что способен всё это объяснить. Я только знаю, что стоит кому — нибудь закопать этот череп, как в доме сразу же начинают происходить непонятные вещи».
«Так значит, этот череп уже не раз погребали, а потом снова выкапывали из земли?»
«Если хотите, я могу рассказать вам всю историю», — ответил хозяин.
«Любопытно послушать, — отозвался второй джентльмен. — Мне бы очень хотелось, чтобы кто — нибудь пролил свет на эту тайну».
«Этого я вам обещать не могу, — сказал мистер Хейвуд, — но семейное предание расскажу, как его когда — то рассказывали мне».
Тут Харпер, конечно же, навострил уши, чтобы ничего не пропустить и потом пересказать всем остальным слугам.
«Где — то лет сто пятьдесят назад, — начал мистер Хейвуд, — в холодную ветреную ночь в дом постучался бедный бродячий торговец со своим заплечным мешком и спросил, нельзя ли ему показать свои товары слугам и служанкам.
Тогдашний дворецкий, должно быть, принял его неласково, да и времена тогда были суровые, неприветливые. Товары твои, говорит, никому тут не нужны, а посему проваливай — ка ты, малый, отсюда и поскорее! Но тот оказался упрямым, да и понятно: кому хочется в такую ночь остаться на улице? Снова начал проситься в дом: может, хоть женщинам что — нибудь да приглянётся из его мешка? Тут дворецкий потерял всякое терпение и так отпихнул беднягу от двери, что тот кубарем покатился по ступенькам и упал. А дворецкий вошёл в дом, захлопнул дверь и даже не посмотрел, встал тот на ноги или нет.
Наутро торговца нашли мёртвым в небольшой рощице прямо возле дома, и все тут же закричали, что виноват дворецкий, так что вскоре его забрали и учинили над ним суд. Уж не знаю, любили его в округе или нет, а только народ сильно возмущался, и всё обернулось против него. Здесь в доме никто не верил, что он виноват; и правда, разве можно убить человека насмерть, оттолкнув его от двери? И потом, дворецкий же не желал ему зла, а только хотел от него избавиться. Наверное, несчастный был совсем слабым, а может, и больным; или мешок у него был такой тяжёлый, что увлёк его за собой вниз… И всё равно, нельзя было в такую ночь оставлять бедолагу на улице, особенно в тех местах — это я от себя, добавляю, миледи, мистер Хейвуд ничего такого не говорил… Тогдашний хозяин сильно из — за этого расстраивался, потому как тот дворецкий был слуга старый и надёжный. «Как это так, — говорил он, — неужели в наше время ещё бывает, что человека приговаривают к повешению, когда против него нет никаких прямых улик и доказательств?» Ну, короче говоря, дворецкого нашего всё — таки засудили и повесили в железных кандалах.
Вы можете подумать, что после этого в доме поселился призрак умершего торговца — но не тут — то было! Всё было тихо и спокойно. Убивал его кто или нет, всё одно: беднягу похоронили, а тело того, кто якобы его убил, висело на ветру, и ни один из них не мог ничего на это возразить. Но хозяину дворецкого всё равно было не по себе. Он никак не мог избавиться от мысли, что, может быть, тоже виноват и не сделал всего, что мог, чтобы вызволить своего слугу из беды. Он сам был совершенно уверен, что тот никоим образом не хотел никого убивать, даже если грубо отпихнул от себя надоедливого бродягу и тем самым, быть может, приблизил его смерть. Всё это казалось ему нелепой случайностью, и он полагал, что приговаривать за такое к повешению было жестоким и излишним. Самому ему было уже лет восемьдесят.
Он, должно быть, потому так серьёзно ко всему и отнёсся, что сам уже одной ногой стоял в могиле. Поневоле призадумаешься, если твой старый слуга поперёд тебя в сырую землю отправился — хотя, конечно, какая для повешенного земля! Так он и терзался, всё время спрашивал себя, нельзя ли было сделать для бедняги — дворецкого чего — нибудь ещё — ну, например, попросить аудиенцию у самого короля! Ему не давала покоя мысль о том, что несчастный слуга, который так долго и преданно за ним ходил, болтается где — то там на виселице; плоть лохмотьями сползает с его костей, а кости всё висят и висят, качаясь на ветру, скрипя и постанывая. Тяжело было старику обо всём этом думать. Но потом — уж не знаю, долго ли это было и сколько надо времени, чтобы тело повешенного начало распадаться на части, — кости начали потихоньку отваливаться и падать, да так и оставались возле виселицы, потому что никто не хотел их трогать. Когда старик — хозяин об этом узнал, он послал своих людей собрать эти кости и похоронить их как следует. От тела же осталась только верхняя часть. Может, её удерживали кандалы, не знаю, а только она всё продолжала висеть и качаться на ветру.