Леди Арктура послушно, как малое дитя, последовала за ней и уселась возле камина в пододвинутое ей кресло.
— Я пойду кое за чем пригляжу в соседней комнате, — деловито произнесла экономка, — а вы пока поболтайте. Садитесь, мистер Грант. Как же я рада, что вы с её светлостью наконец — то поладили! Я уж начала думать, что никогда этому не бывать!
Будь у Донала привычка искать в лицах людей их отклик на чужие слова и мысли, он увидел бы, что лицо леди Арктуры сначала слегка затуманилось, а потом покрылось густым румянцем, и, наверное, решил бы, что она недовольна непрошеной вольностью своей экономки. Но обладая богатым опытом внутренней жизни и необыкновенным умением понимать чувства других людей, сам он никогда не пытался непрошено проникнуть в эти чувства, чтобы обрести превосходство над собеседником. Человек, будь то мужчина или женщина, не был для него открытой книгой, но он почёл бы недостойным пытаться прочесть в лице сидящей перед ним девушки то, чего она по какой — то причине не сказала ему сама. Он сидел, глядя в огонь и время от времени вскидывая глаза на свою собеседницу, ждал, что же она ему скажет, и потому не видел ни пробежавшей по её лицу тени, ни румянца. Леди Арктура тоже сидела, глядя в огонь, и, казалось, не спешила начинать.
— Вы так добры к Дейви! — наконец сказала она и остановилась.
— Ничуть не добрее, чем он того заслуживает, — откликнулся Донал. — Это каким же чудовищем нужно быть, чтобы плохо к нему относиться?
— Вы же знаете, мистер Грант, что я во многом с вами не согласна!
— В этом нет никакой насущной необходимости, миледи.
— Но, наверное, я всё равно должна воздать вам должное, — нерешительно продолжала она. — А по справедливости я не могу не признать, что Дейви стал гораздо послушнее с тех пор, как вы у нас появились. Только ведь добро — на самом деле никакое не добро, если не исходит из истинного источника.
— Виноградная лоза на терновнике не растёт, миледи. Разве можно признавать за злом способность творить добро?
Леди Арктура ничего не ответила.
— Теперь он всегда меня слушается, — продолжила она. — Почему он стал таким хорошим? Жаль, что у меня нет такого же учителя!
Она замолчала, потому что вдруг испугалась. Она сказала эти слова в простоте сердца, но они тут же показались ей предосудительными.
«Что — то в ней происходит, — подумал Донал. — Она совсем другая! Даже голос переменился!»
— Но я совсем не об этом хотела с вами поговорить, мистер Грант, — опять начала леди Арктура, — хотя действительно давно думала вам сказать, что заметила в Дейви перемены к лучшему. Я хотела кое — что рассказать вам о своём дяде.
Они снова немного помолчали.
— Должно быть, вы заметили, — решилась она наконец, — что между нами нет ни близости, ни общения, хотя живём мы под одной крышей и по закону он мой опекун и глава семьи.
— Признаться, заметил. Сам я ни о чём не спрашиваю, но не могу запретить Дейви со мной разговаривать.
— Конечно, нет. Лорд Морвен — странный человек. Я его не понимаю, но не хочу осуждать и не хочу, чтобы вы его осуждали. Однако я должна открыть вам кое — что, что касается именно вас и что я не имею права от вас скрывать.
Она замолчала, и Доналу показалось, что в ней не осталось ни капли былой надменности и горделивого высокомерия.
— Не случилось ли с вами чего — то такого, что заставило бы вас усомниться в его намерениях? — внезапно спросила она. — Что заставило бы вас подозревать его в том, что он… каким — то образом вас использует?
— Кое — какие смутные подозрения у меня есть, — ответил Донал. — Пожалуйста, расскажите мне всё, что вы знаете.
— Я бы и сейчас ничего не знала, хотя наши комнаты расположены совсем рядом. Я бы и сейчас была в полном неведении и замешательстве, если бы… если бы год назад он не попытался сделать то же самое со мной.
— Неужели?
— Порой мне кажется, что после этого я так никогда и не оправилась полностью. Когда я пришла в себя, меня охватил настоящий ужас… Видите, как сильно я вам доверяю, мистер Грант!
— И я сердечно благодарю вас за это, миледи, — сказал Донал.
— Я думаю, — произнесла леди Арктура, постепенно набираясь смелости, — что дядя принимает какое — то жуткое снадобье, чтобы оно влияло на его разум и будило в нём неведомые силы. Я слышала, некоторые люди так делают. Что это за снадобье, я не знаю и знать не хочу. И ведь это ничуть не лучше, чем слишком много пить! Я помню, как дядя сам говорил мистеру Кармайклу, что опиум куда хуже вина, потому что быстрее разрушает нравственное чувство.