Сейчас Герман готов был поклясться, что старый уже тогда пытался уловить в его поведении какую-то чопорность и характерные для «голубых» манеры.
Отец наверное думал, что упустил что-то важное в прошлом, когда так и не смог понять своего сына до конца. А сейчас он считал, что нашел доказательства давним подозрениям (когда он произнес «Ах, вот как ... друг ...» - в его интонации прозвучало какое-то горькое торжество и образа. Наконец он застукал любовника Германа ночью в его квартире.
Сейчас эта ситуация могла Германа только развлечь: старый искренне считал, что гомосексуализм - худшее, что может случиться с его сыном.
- И когда же он вернется? - спросил отец сдавленным голосом, в котором четко звучали нотки враждебности и брезгливости.
- Пока точно не известно. Это будет зависеть от того, как сложатся обстоятельства на месте ...
- В каком он городе? - резко перебил старик.
- Э ... в Киеве.
- Герман не оставлял номер тамошнего телефона?
- Нет к сожалению.
- Так когда же он все-таки намерен появиться дома?
«Ого! Оказывается, старый способен устроить перекрестный допрос даже по телефону! », - отметил Герман.
- Может, через две-три недели.
- А вы что там у него ... спите?
- Не каждый день, раз или два в неделю.
- Значит, Герман отсутствует уже давно?
- Где недели две, или, точнее, девять дней, - поправил Герман, назвав дату своего Похоронного Турне, - частично, это было даже правдой, - Герман - тот Герман - поехал именно тогда. И еще не вернулся.
Что же касалось дат его возвращения ...
- Что ж, хорошо, - уже спокойнее сказал отец, - недели через две я обязательно перезвоню, - он особенно подчеркнул «обязательно».
Герман кивнул, словно старик мог его видеть, и посмотрел себе под ноги, где на полу за время их беседы образовалась лужа свежей крови. Она скапывала с шеи оторванной собачьей головы, которую Герман держал правой рукой за одно ухо. Второе свисало вниз вдоль морды, покрытой рыжевато-коричневой шерстью. Разинутая пасть обнажала желтые зубы и нижние клыки; между ними вывалился, покачиваясь в такт движениям Германа, долгое грязно-розовый язык. По краям пасти застыла кровавая пена. Открытые глаза, которые уже затягивались тусклой пленкой, грустно смотрели окружающее пространство.
- Если Герман вернется раньше, передайте, что звонил отец. Ну, счастливо ... друг, - не дожидаясь ответа, старый положил трубку.
- Счастливо ... - ответил в пустоту Герман.
Затем поднял голову дворняги на уровень своих глаз, вернул мордой к себе и посмотрел в ее мутные зрачки.
- Ты слышал? Он считает меня педиком! - собачья голова невнятно покачивалась, будто взвешивая каждое слово. - Нет, он действительно ...
В этот момент невидимая могучая рука швырнула Германа на пол ...
Голова собаки с грохотом рухнула на паркет и, как бильярдный шар, покатилась по комнате, брызгая на все стороны кровавыми плевками, - пока не наткнулась на портрет маленького Геры.
Герман бился в конвульсиях, сжав ладонями виски.
Начался третий приступ ...
раздел 7
Лозинский
В вторник, 28 сентября вечером Лозинский зашел в свою квартиру и хлопнул дверью так, что на пол посыпалась штукатурка. Настроение было препаскудный, как никогда раньше за все время, что он проработал в городской больнице номер X.
НЕ разуваясь, врач прошел в единственную комнату; по паркету потянулись мокрые грязные следы. На дворе уже неделю была плохая погода, мрачные низкие тучи нависли над Львовом, словно стянуты магнитом со всех концов земли.
Лозинский стал посреди комнаты, нервно теребя рукой щетинистый подбородок. Наконец он заметил, что до сих пор держит смятую мокрую зонт, и с силой швырнул ее в коридор. На душе как отлегло, когда она глухо врезалась в вешалку и полетела вниз, сбивая с крючков дешевый пластиковый набор обувных ложек.
Лозинский присел на край дивана с неубранной постелью и медленно начал разуваться. По дороге из больницы он несколько раз шел в глубокие лужи, и его носки выглядели теперь так, как на них вообще не надевали ботинки.
Лозинский мрачно выругался и отнес мокрую обувь сушиться на батарею, думая, что старым ботинкам, к которым он привык за последние восемь лет, вскоре придется дать отставку. А жаль, офицерские ботинки - паршивая, но такая родная казенщина - были получены им еще на службе, только за полгода до того, как комиссариат списал его с «состоянием здоровья». Статья такая-то, пункт такой-то.