Примирение Войнаровского с гетманом, грозившее разрушить все замыслы писаря, сразу изменило его отношение к Мотре.
Орлик догадался, что мир между племянником и дядей устроен проклятой девкой, и понял, какое значение она имеет в жизни Андрия.
Писарь изменил свой план и решил прежде всего разделаться с Мотрей.
Дом, где жил гетман, представлял огромное, похожее на сарай, каменное здание, с верхней деревянной надстройкой. Внизу помещалась кухня и девять комнат, занимаемых гетманом, Мотрей и слугами. Вверху, в двух комнатах, жил Войнаровский. Дом был окружен большим фруктовым садом и находился почти на окраине города.
Однажды вечером, зайдя справиться о здоровье пана гетмана, Орлик застал Мотрю на кухне. Девушка варила яблочное варенье, которое любил крестный.
— Добрый вечер, панночка, — приветливо поздоровался Орлик, войдя в комнату.
— Добрый вечер, пан Орлик, — недружелюбно ответила Мотря, чувствовавшая всегда скрытую неприязнь писаря. — Вы до гетмана?
— До него… Просфорку принес, коя в святом монастыре галацком во здравие благодетеля освящена…
— Гетман спит, пан Орлик. Завтра приходите… — перебила Мотря и отвернулась, не желая продолжать беседу.
Орлик не ушел. Он не спеша достал из кармана просфору, благоговейно поцеловал ее, положил на стол.
— А что, панночка, прошу прощенья, — опять начал Орлик, — не скучаете вы на чужой стороне по своим родичам?
Мотря почувствовала, что писарь затевает какую-то хитрость, и решила промолчать.
— Я потому говорю, панночка, что жалко мне вашу милость, — вкрадчиво продолжал Орлик. — Покойный родитель ваш Василий Леонтьевич, царство ему небесное, большой благодетель мне был…
— Уйдите, пан Орлик… — не выдержала и заволновалась Мотря. — Прошу вас… уйдите…
— Как вашей милости угодно, — писарь взялся за шапку… — Только вы худого не мыслите… Я из жалости к вашей доле сиротской предупредить желал…
— Я не хочу слушать…
— Напрасно. Погибнете в пучине обмана и лжи, прошу прощенья… Обман горек.
— Какой обман? — вздрогнула Мотря.
— Любовь к вашей особе ясновельможного нашего пана гетмана. Мне подлинно все известно… Все суета и томление духа, как истинно сказано в писании, — вздохнул писарь.
— Вы… вы лжете! — растерялась Мотря.
Орлик быстро шагнул к ней, схватил за руку, зашипел:
— Поклянись, что не выдашь меня гетману. Я открою тебе истину…
— Какую истину?
— Душу его… совесть… кровь отца твоего…
— Клянусь, — в ужасе прошептала Мотря, — клянусь богом…
Орлик оглянулся, достал какие-то бумаги.
— Вот, читай… Он потешался над твоей особой… Бумага канцлеру Головкину… Письмо Шафирову… Видишь: рука пана гетмана. Я послал копию… Вот еще, еще…
«Оная дура девка»… «поруганная невинность»… «амурный соблазн»… — прыгали строчки в помутневших от слез глазах Мотри.
«Боже мой! И это писалось им тогда… Ужели все его слова и клятвы были ложны? Как он мог… так подло кривить душой? Марать ее честь, ее самое дорогое?»
А голос над ухом продолжает:
— Когда пан судья послал донос, гетман переслал туда твои письма… Уверил, что отец мстит за твою честь… Гетман присвоил все ваши богатства… казнил твоего отца…
— Неправда, нет! Это царь, царь! — дико вскрикивает Мотря.
— Читай… Копия его письма… Он сам требовал казни, не оказал милосердия… Твоя милость тоже повинна в крови страдальца…
— Нет, нет, нет, — безумно твердила Мотря.
Она почувствовала, как силы покидают ее. Дыхание стеснило грудь. Ужас сковал язык. Потеряв сознание, она упала на пол.
Орлик растерялся, стал собирать и прятать по карманам бумаги.
В это время в комнату вошел Андрий.
— Мотря! — крикнул он, бросаясь к девушке. — Что с тобой? Мотря… Слышишь?
— Печальное событие, — тихо вставил Орлик.
— Какое событие? Что случилось? — повернулся к нему Андрий.
Орлик сообразил: все равно история выйдет теперь наружу, надо доводить дело до конца.
— Обманул вас обоих пан гетман, вот что, — развязно и грубо сказал он.
— Обманул? Дядя?
— Сам разумей… Ее милости ведомо стало, какова любовь его была… Очнется, расскажет… Да и ты через гонор и корысть его гибнешь, изменником стал. Всех нас пан гетман соблазнил… На, прочитай да подумай…