Булавин выпил и, чувствуя, как отяжелела голова, отставил кубок в сторону. Гордеенко заметил, сморщился:
— Э, негоже! Казаки пьют, пока сидеть могут…
— А у меня уже той мочи не стало, — попробовал отшутиться Булавин. — Не приневоливай, Константин Гордеич… Мне с тобой еще о делах гутарить надо…
— Успеем, куда нам спешить-то? — И Гордеенко потянулся с кубком к Булавину. — За дружество, за счастье, за славу нашу казацкую!
А потом, когда Булавин рассказал о своих планах и встречах с запорожской сиромашней, Гордеенко пообещал:
— Коли меня кошевым на раде прокричат, охотное войско запорожское поднять тебе дозволю и на Дон идти никому возбранять не буду, порох и свинец из войсковой скарбницы дам… А когда соберешься в силах и пойдешь к Черкасскому, пошлю допомогу покрепче и пушек для осады… Я вольным людям всегда радею.
Булавин, поблагодарив хозяина за добрые намерения, признался:
— Еще опасаюсь, как бы гетман Мазепа подсылки в Сечь не сделал, чтоб меня схватить, или иной шкоды не учинил.
Гордеенко заверил:
— Того у нас не бывает, атаман. Пан Мазепа универсалы сердитые пишет, а тронуть никого не посмеет без нашего согласия… А мы за тебя единодушно постоим!
Сечевая рада бушевала. Когда Кондратий Булавин вместе с кошевым и куренными атаманами появился в круге, его встретили восторженными криками:
— Хай живе батько Кондратий! Слава атаману!
— Станем заедино с донскими казаками!
— Сказывай, батьку, не бойся… Поможем!
Кондратий, сняв шапку, чинно на все стороны поклонился:
— Бью челом славному низовому товариству… Прошу я вас, атаманов-молодцов, и тебя, кошевой атаман, оказать милость донским казакам, встать с нами за вольность и в разорение себя не отдать… Нам дело до бояр и панов, которые неправдой живут, а нас всех обижают… Прошу войско учинить нам помощь, дать походные пушки и вкупе с нами стоять, как было искони между нами, казаками, единомысленное братство…
— Любо, любо, атаман! — закричали запорожцы.
— Станем заедино с донскими казаками!
— Дадим помощь! Дадим пушки!
— Побьем панов и арендарей!..
Кошевой Финенко не раз сердито поднимал палицу, насилу остановил крикунов:
— Негоже, лыцари… Нынешней зимой в поход подняться невозможно… Потому казаки наши ныне на государевой службе. Ежели мы поднимемся, их всех в Москве задержат.
Но кошевому долго говорить не дали. Сиромашные закричали:
— Сам ты негож!
— Покинь, скурвый сыну, кошевье, бо ты уже казацкого хлиба наився…
— Ступай прочь, ты для нас негоден.
— Положи палицу! Положи!
Кошевой повиновался. Бросил на землю шапку, положил палицу, поклонился товариству, отошел в сторону. Громада продолжала буйствовать. Старики напрасно пытались удержать сиромашню:
— Ой, лихо всем будет, коли не послухаете кошевого…
— Нема на всим свити того лиха, шоб мы его боялись! — крикнул Лупька Хохлач.
— К нечистой матери старых дурней! — задорно подхватил другой казак. — Костю Гордеенко треба просить…
— Костю… Гордеенко… — подхватили сотни глоток.
— Симонченку! Горбатенку!..
— Гордеенко! Гордеенко! Костю!
Выкрики продолжались долго. Все казаки, имена которых были названы, уходили в свои курени. Кондратий Булавин, по-прежнему стоявший в круге, довольно жмурился.
Сиромашные своего добились, выбрали Гордеенко.
Десятка два казаков отправились к нему в курень сообщить волю товариства. Зная обычай, Костя сначала от чести отказался. Тогда двое казаков взяли его под руки, остальные стали толкать в бока и спину, приговаривая:
— Иди, иди, собачий сын, бо нам тебя треба, ты теперь будешь наш батько…
Войсковой довбыш ударил в литавры. Запорожцы окружили нового кошевого. Иные, подходя к Косте, мазали его бритую голову грязью: не забывайся, мол, на высоком месте.
Костя кланялся, благодарил:
— Буду чинить, панове, по вашей воле и по старым лыцарским обычаям…
— Так, батьку, так и чини, — отвечали довольные казаки.
— Будь здоровый да гладкий!
— Дай тоби боже лебединый вик да журавлиный крик!..
…После того как Костя Гордеенко был избран кошевым атаманом, войско запорожское приговорило: никому донского атамана Булавина не выдавать, в помощи донских казаков обнадежить, охотного войска запорожского не задерживать.
Булавин заложил свой стан сначала в Тернах на реке Самаре, а затем перебрался в Кодак.
Именно в это время Булавин написал первое обращение ко всем атаманам и вольным людям: