Дверь гетманских покоев тихо скрипнула.
Вошел писарь Орлик, поклонился, остановился почтительно у порога.
— Пошел вон. Видишь, я занят, — сурово сказал гетман, продолжая писать.
— Ничего, я подожду, ясновельможный пане гетман.
— Что? — удивился неожиданной писарской дерзости Иван Степанович.
— Важные известия имею, прошу прощенья.
— В канцелярию…
— Никак не можно, пане гетман, — перебил Орлик. — Дело важное, до вашей особы касается…
— Подожди, — поднял палец Мазепа и встал.
Привычным движением он закрыл дверь, подошел к Орлику, положил на его плечо свою тяжелую Руку.
— Сказывай без лжи и утайки, что ведаешь. Лукавства в оных делах не прощу…
Но писарь лукавить и не собирался. Он, не торопясь, обстоятельно доложил о том, что видел и слышал в Запорожье.
— Имею верные сведения, ясновельможный пане гетман, — докладывал Орлик, — что Палий тайно посылает на нашу сторону своих лазутчиков. Сии лазутчики мутят народ более всех… В Сечи видел я также Луньку Хохлача, бежавшего из маетности вашей милости… Недовольство особой вашей ясновельможности столь велико, что казаки и гультяи открыто выражают желание передать гетманство Палию, коего почитают своим защитником… Ежели Палий будет принят под руку его царского величества, но при его воинском счастье, хитрости и общем расположении народа может получить уряд вашей милости…
Мазепа слушал молча. «Да, это правда, — думал он. — Правда… Надо принимать иные меры, пока не поздно. Писарь прав. Оплошку я чуть не сделал явную… Дело не о ремешке идет, а о целой коже…»
— Дело сие держи, Филипп, в тайне, — тихо произнес он, когда писарь кончил. — Впредь так служить будешь — быть тебе генеральным…
— Богом клянусь, пане гетман, крови за вас не пожалею, — с чувством ответил Орлик.
— Кровь ныне дешева, бога многие не боятся, — усмехнулся Мазепа, пристально вглядываясь в писаря. — Я из Москвы, из Посольского приказа извещение получил, будто в Польше прошлый год некий вор, злодей и безбожник, костел ограбил и двух жинок заколол. А нынче-де тот вор, кличку переменив, к нам в казаки ушел… Так мне строго приказано сыск учинить и, буде того вора обнаружим, немедля в кандалы взять…
— А приметы того вора вашей милости ведомы? — изменясь в лице, дрогнувшим голосом спросил Орлик.
— Ведомы явственно, — раздельно и значительно произнес гетман.
Его огненные глаза жгли писаря. Тот молчал, все ниже и ниже склоняя голову.
— Иди, Филипп, — сказал, наконец, Мазепа, — иди и ведай, что сыска чинить не буду, но службу требую верную…
Орлик опустился на колени, схватил полу гетманского кунтуша, поцеловал.
— Весь твой до гроба, — прошептал он, — с тобой хоть в ад…
И вышел, слегка покачиваясь, словно его вдруг хмельком зашибло.
А гетман опять сел к столу, внимательно перечитал написанное ранее, медленно порвал на мелкие клочки. Вздохнул и принялся за новое письмо, злобой грязня украинский народ, которым управлял:
«Наш народ глуп и непостоянен. Пусть великий государь не слишком дает веры малороссийскому народу, который сегодня дружит с нами, а завтра может сговориться с поляками, — писал Мазепа. — Палия тоже не следует в подданство принимать. Он ныне начал вельми высоко забирать и от часу все больше к себе гультяев прибирает… Ничего доброго царскому величеству Палий не мыслит и тайно сносится с врагами нашими…»
В тот же вечер с доносом на казацкого батьку выехал в Москву писарь Орлик.
XIV
Когда прохожий поп Грица Карасевич ввел в блуд двух местечковых жинок, казаки и селяне по своему старому обычаю решили с попом расправиться сами. Приговорили повесить.
Но поп был не глуп и, как объявили ему приговор, стал казаков совестить:
— Эх, браты, браты! Вижу я, что ослабла ныне сила казацкая, коли за жинок злоехидных такого человека губите. Я ж за вас, собачьих сынов, кровь свою вместе с батьком Палием проливал. Меня сам батько Палий по правую руку сажал, как я трех ляхов срубил. Я ж, дурни вы чубатые, только видом поп, а душой казак и батьку Палию кум…
— Черту ты кум, а не батьку, — пробовали спорить казаки. — Батько — сокол, а ты — ворона…
— Кто ворона? Я? Ах вы, гусиные гузки! Ах вы, свиные хрящики! Ах вы, бабьи подолы! — тут поп такой отборной руганью пустил, что многие заколебались:
— Кто знает, может, и кум… Говорит по-казацки…