В Старо-Айдарской станице остановился посланный сюда Долгоруким другой сыскной отряд под начальством офицеров Афанасия и Якова Арсеньевых, и Семен Драный предложил произвести нападение одновременно на оба отряда.
Кондрат с товарищами продолжали еще держать совет, когда в избу ворвался забрызганный с ног до головы грязью никому неведомый паренек с вздернутым носом и белобрысым чубом, выбившимся из-под старой казацкой шапки.
— Кто тут атаман Булавин будет? — произнес он, сбрасывая шапку и смело всех оглядывая.
Казаки переглянулись. Семен Драный спросил:
— А ты кто таков?
Парень вытер рукавом мокрый лоб, улыбнулся:
— Не пужайся, дяденька… Свой я… Панька Новиков из Шульгина городка…
Кондрат вышел вперед, сказал:
— А кем и с чем послан? Я Булавин, сказывай не таясь.
Панька с нескрываемым любопытством посмотрел на него, потом достал запрятанную под кафтан бумагу и, передавая Булавину, пояснил:
— Нашим шульгинским атаманом Фомкой Алексеевым писана.
Банников, знавший шульгинского атамана как верного слугу казацкой старши́ны, насторожился:
— Смотри, Кондратий Афанасьич, может, хитрость какая? Ты вслух чти…
Кондрат прочитал. Шульгинский станичный атаман уведомлял старши́ну Абросима Савельева, находившегося при князе, что вольница атамана Булавина, укрытая в Ореховом буераке, умышляет вскоре убить князя Юрия Владимировича Долгорукого и всех, кто с ним…
Банников, прослушав, заскрипел зубами:
— Ну, Фомка, берегись! Вытрясем из тебя подлую душу!
Кондрат обратился к Паньке:
— Ты от кого письмо получил?
— Фомка сам отдал. Поезжай, говорит, борзей в Ясужскую, вручи старши́не Абросиму Савельеву. А я коня туда не погнал, а своротил в Ореховый буерак…
— Пошто так? Фомка небось тебе не открывал, о чем в бумаге-то писано?
— Я сам грамоту разумею, — улыбнулся Панька. — А в Ореховом буераке шульгинский наш казак Стенька… Вот ему бумагу я и показал, а он сюда меня послал…{5}
— Спасибо, хлопец, — дружески потрепав парня по плечу, промолвил Кондрат, — служба твоя многого стоит. А теперь скачи обратно, скажи шульгинскому атаману, что письмо старши́не Абросиму Савельеву ты отдал…
— А ежели старши́на тот в Шульгине? — задал вопрос Панька и, не дожидаясь ответа, продолжил — Стенька сказывать велел, что Долгорукий князь обоз свой из Ново-Айдарской в Шульгин городок гонит… ночевать у нас будет…
— Ну, коли так, с нами оставайся… Вечером в Орехов буерак поедем. Ступай коня кормить.
Панька вышел сияющий. Кондрат объявил:
— Более нам выжидать нельзя, браты. Слыхали сами: тайный наш умысел открыт. Фомка не успел предать вчера — предаст сегодня. Отступаться поздно. Ты, Семен, — обратился он к Драному, — справляйся у себя в станице, я ж с вольницей из Орехового буерака двинусь в ночь на Шульгин городок… Наш час приспел! Отплатим супостатам за утеснения, чинимые казакам, за кровь и муки голытьбы!
IV
Князь Юрий Владимирович Долгорукий находился в состоянии крайней раздражительности. Побывав в десятках верховых городков, он не встречал нигде открытого сопротивления, зато убедился, с каким упорством старожилое казачество укрывает новопришлых и беглых.
Атаман Обливенского городка, старожилый казак, встретивший князя хлебом и солью и распинавшийся в верности государю, при допросе под присягой показал, что у них в городке проживало всего человек двадцать новопришлых, но они разбежались, услышав про сыск. И лишь случайно Долгорукий выяснил, что атаман и все казаки того городка перед приездом князя «целовали крест и святое евангелие, чтоб им новопришлыми не сказываться, а сказаться старожилыми». Кнут заставил атамана повиниться. В городке оказалось только шесть старожилых казаков и свыше двухсот новопришлых.
В Беловодской, Митякинской, Явсужской, Ново-Айдарской и других станицах происходило то же самое. Верить нельзя было никому. Даже бывшие при нем усердные черкасские старши́ны иной раз лукавили.
Вот почему, приехав 8 октября поздно вечером с небольшим своим отрядом в Шульгинский городок, Долгорукий отнесся к сообщению атамана Фомы Алексеева о тайном умысле булавинской вольницы с недоверием и подозрением. Опять казацкая хитрость! Его уже не раз пытались запугивать всякими угрожающими слухами и подметными письмами. Насторожило лишь поведение старши́ны Абросима Савельева, который, по словам шульгинского атамана, вчера еще был извещен о воровском умысле. Почему же он утаил это?