Девка Мелашка, ехавшая с Мотрей, быстро перетащила в горницу вещи панночки, накрыла скатертью стол, расстелила ковры. Мотря смотрела на эти хлопоты равнодушно. Ее бледное лицо было печально. Глаза безжизненны. Густые черные косы расплелись в дороге, она даже не подумала привести их в порядок. Она села у окна, погрузившись в свои невеселые думы.
— Вы бы, панночка, приоделись… Платье на вас все измято, — сказала Мелашка, доставая шелковый летник, который когда-то так нравился гетману.
— Не надо… Не к чему мне, Мелашка, — грустно отозвалась Мотря.
— А как же? А вдруг что-нибудь случится? Вдруг увидят вас в таком наряде?
— Кто же увидит? Разве вот они? — сказала Мотря, указывая в окно.
За окном раскинулся сад, пышно цвела черемуха. Под кустом сидели двое челядников с ружьями, исполняя наказ Кочубея: оберегать Мотрю пуще глаза. Двое других стояли на карауле у самых дверей хаты.
Мелашка широко распахнула окно, крикнула:
— Эй, хлопцы! Нечего сюда очи пялить, панночка одевается… Отойдите подальше да караульте лучше, а то я пану судье пожалуюсь…
Челядники отошли в сторону. Мелашка закрыла окно, занавесила, зажгла свечи. Мотря умылась, заплела косы, надела летник, — настояла-таки на своем Мелашка.
— Вот теперь вы совсем, как прежде… Краше нет никого…
— Нет, Мелаша, видно, мне теперь не красоваться, а богу молиться, — махнула рукой Мотря.
Она достала книгу, подарок гетмана, раскрыла, сделала вид, что читает. Мелашка вышла.
«А что, если он меня разлюбил и нарочно посылает в монастырь, чтоб развязать себе руки? Что, если монастырь навеки закроет меня?» — думала Мотря.
Она вспомнила, как девчонкой ездила с матерью в этот монастырь. Вспомнила тягучий, тоскливый колокольный звон. Суровые и скорбные лики святых. Мерцание свечей. Строгое лицо тетки. Черные одежды монахинь. Ей стало жалко себя, она, опустив голову на руки, заплакала…
Сзади раздался какой-то шорох, дверь в соседнюю горницу, завешенная ковром, тихо скрипнула.
Мотря подняла голову. Перед ней стоял гетман.
— Господи! Что это! Ты… ты… коханый мой! — воскликнула она.
— Я, я, любонько моя… Не пугайся…
— Как же ты здесь? Меня караулят…
— Плохо караулят, — усмехнулся Мазепа. — А хозяин не одним Кочубеям служит. Да и Мелашка мною куплена… Я тебя с утра здесь поджидал, — кивнул он головой на дверь. — Но что с тобой, Мотроненько? Ты вся огненная… Уж не больна ли, избави бог?
— Нет… Нет… Я от радости… Я не хочу в монастырь… Я хочу с тобой… Я люблю тебя, слышишь… люблю, как бога… — почти бредила Мотря.
Брезжил рассвет. Пели вторые петухи.
Мазепа сидел в кресле у стола. Мотря с распущенными косами, усталая и счастливая, сидела на ковре у ног его. Широко открытые глаза ее восторженно смотрели на гетмана. Уши жадно ловили каждое его слово:
— Скоро шведы разобьют войска царя Петра… Украина станет независимым государством… Король Карл — великий полководец… Его ставленник Лещинский уже пишет мне… Они хотят, чтобы я стал королем… Владыкой этой земли. О, тогда уже никто не посмеет сказать мне противного слова. Я сумею привязать языки знатным и держать в узде хлопов… А ты будешь королевой. Слышишь? На твоей милой головке будет корона… Золото и брильянты… Мы построим новый дворец… Только надо ждать. Год, два, не больше… Я дам тебе знать… Но пока это великая тайна. Помни. Я никогда никому ее не открывал. Ты единственная. Тебе одной верю, как себе. Чуешь любовь мою, серденько?
И он нежно гладил волосы крестницы. И она вся была полна чувством огромной любви и благодарности к нему.
В дверь тихо постучали. Час расставания приближался. На дворе ржали лошади, люди закладывали кочубеевскую карету. Караулившие всю ночь хлопцы сидели уже на телеге.
Ждали, когда проснется и оденется панночка…
V
Между тем большие и грозные события волновали всю страну.
Война русских со шведами продолжалась.
Польские паны и войска короля Августа оказались для Петра ненадежными союзниками. Сразу дала себя знать старая неприязнь шляхты к русским. Казацкие полки Мировича и Апостола, посланные царем Петром в помощь королю, терпели от союзников-панов больше, чем от шведов.
«Паны всячески бесчестят наших людей, — писал Мирович, — хлопами и свинопасами называют, плашмя саблями бьют. Никто из наших доброго слова от них не услышит… Кричат на нас: вы теперь в наших руках, нога ваша не уйдет отсюда, всех вас тут вырубим».