10.2 Попытка самоубийства. — Операция в НИИ имени Склифосовского
Никогда в жизни я не был в таком ужасном и безысходном состоянии, весь окружающий мир померк, стал чёрно-белым. Думать о завтрашнем допросе и сидеть дома 23 февраля, в этот непонятный праздник, было невыносимо, погода стояла ужасная, сумрачная и влажно-холодная; мы с Вероникой сходили в магазин, я почему-то очень замёрз, странно, я всегда был морозостоек. Есть не хотелось, однако надо было что-то выпить и согреться. На кухне давно стояла бутылка простецкого виски White Horse, я такое не пью, но тут вдруг открыл и выпил, как воду, грамм сто пятьдесят — и ничего не почувствовал. Но меня пронзила мысль, что никуда я завтра не пойду, никуда и ни за что, вот этого — не будет точно. Я себя убью. Появилось чувство неизбежности самоубийства, будто кто-то вдруг окончательно решил за меня!
Если бы у меня был пистолет, то я бы застрелился не раздумывая. Это благородная смерть. Повешение, особенно удавление ремнём на дверной ручке, мне было страшно представить — это исключено, это удел алкоголиков. Выброситься из окна нельзя, мы жили вчетвером на первом этаже в маленькой двухкомнатной квартире площадью 38 квадратных метров, на окнах решётки. Оставалось броситься на меч, как делали римские воины. Но меча не было.
Был нож.
Сказав, что я замерз, я налил в ванну горячей воды, пронёс из кухни острый нож, завернув его в полотенце, и закрылся. Немного подумал, полежал, согрелся. Вода налилась как раз до уровня моего сердца. Взял нож, посмотрел на него, примерился, где сердце и куда его направить — и слегка надавил. Нож вошёл совсем легко и не больно. Я немного поддавил ещё, затем вынул его, бросил на пол и стал смотреть, как из раны заструилась кровь, растекаясь по всему объёму ванны медленной трёхмерной синусоидой — и не смешиваясь с водой.
И тут Вероника открыла дверь в ванную, легко вырвав щеколду, которая и так едва держалась. Она, конечно, что-то чувствовала и подозревала; потом я больше ни разу в жизни дома в ванну не садился и не ложился, только мылся под душем стоя. Увидев меня и кровь, она ахнула и сразу стала звонить в скорую помощь. Удивительно, как быстро приехала скорая, будто заранее дежурила рядом! Меня, голого и мокрого, завернули в одеяло и прямо в нём понесли на улицу, положили в машину на носилки — и мы понеслись по Рублёвскому шоссе и Кутузовскому проспекту. Мне повезло, что был праздник, поздний вечер, все сидели по домам и дороги были пустые. Меня привезли в Институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского, въехали прямо в подземное отделение, оттуда на носилках быстро подняли в операционную; я понемногу слабел, но слышал вокруг обрывки фраз: операция на сердце, срочно, да, всё готово, пока в сознании, берём прямо сейчас, начинаем. И во второй раз мне повезло, что в ту ночь дежурил опытный хирург, причём именно кардиолог — Елена Аркадьевна Лебедева. Золотые руки, именно она меня спасла, сделав идеальную операцию, зашила мне дырки в сердце и в лёгком. Праздничные ночи — это напряжённое и непредсказуемое время, так что 23 февраля работала самая опытная бригада врачей.
Я очнулся от наркоза, когда было уже светло. Голова была пустая, но ясная. Две медсестры смотрели на меня с интересом. Живой. Дышу. Из реанимации меня отвезли в психиатрическое отделение и поместили в специальную палату, где суицидников держали под наблюдением. Три дня я был полностью зафиксирован, мои руки были крепко привязаны полотенцами к краям кровати: опасались, что я начну срывать повязки и рвать на груди швы. От таких, как я, можно ожидать чего угодно. Однако никакого интереса к суициду у меня не осталось. Оказалось, что после неудачной попытки самоубийства по-особенному хочется жить. Через три дня меня развязали, резко вытащили проклятый катетер и обработали швы. Сбоку слева, под рукой, осталась трубка для слива послеоперационной крови или жидкости из лёгкого, пронзённого ножом. Его зашили во время операции, однако дырочку для слива и трубочку предусмотрели. В палате вокруг меня лежали хорошие ребята, суицидники, большинство из них резали себе вены или глотали гвозди — и мы откровенно жалели тех, кто прыгал из окна. Они лежали с переломанными позвоночниками, с отнявшимися ногами — и грустно провожали глазами все наши перемещения по палате.