Но тогда этого я ещё не знал.
Создание системы. 2012–2013
12.1 Визит экспертов ВАДА. — 67 проб на реанализ. — Ночная замена мочи
Событие, расколовшее нашу жизнь на „до“ и „после“, случилось тёмным утром 3 октября 2012 года, когда я, как обычно, в 7:30 утра въезжал в ворота на территорию ВНИИФК. Из-под дерева, из утреннего полумрака под фонарь вышла вадовская троица: доктор Оливье Рабин, научный директор ВАДА, Виктория Иванова, менеджер проектов, и Тьерри Богосян, ответственный за аккредитацию лабораторий! Так началась внезапная проверка Всемирного антидопингового агентства, ознаменовавшая собой начало 13-месячной осады, серии инспекций, проверок и невероятных событий, завершившихся слушаниями и разбирательством с дисциплинарным комитетом ВАДА под председательством Ричарда Паунда в Йоханнесбурге, во время Всемирного конгресса ВАДА в ЮАР в ноябре 2013 года.
Гости зашли на третий этаж в лабораторию, разделись; никого, кроме нас, пока не было. Пошли смотреть приборы и помещения, и надо же было такому случиться — экран компьютера, управлявшего хромато-масс-спектрометром, вдруг красочно загорелся и ожил, курсор забегал, стали открываться разные окна, перед глазами замелькали хроматограммы и спектры. Гости из ВАДА просто опешили: что здесь происходит, ведь в лаборатории никого, кроме нас, не было? Так засветился Тимофей Соболевский, который из дома через удалённый доступ вошёл в лабораторную сеть ЛИМС (LIMS — Laboratory Information and Management System), чтобы проверить, чем завершились ночные анализы и как отработали приборы. Доктор Рабин сказал, что это абсолютно недопустимо, никакого доступа в ЛИМС извне быть не должно. Это было первым серьёзным замечанием. Так начался двухдневный визит экспертов ВАДА, переменивший всю нашу жизнь.
Откуда-то Оливье Рабин узнал, что перед Играми в Лондоне я проверял спортивное питание, что было запрещено международным стандартом для лабораторий: за это могли отозвать аккредитацию месяца на три. Это было вторым и очень серьёзным замечанием. Я не стал отпираться и сказал, что это было необходимо, Олимпийские игры — это особый случай, но больше такие анализы мы проводить не будем. Далее доктор Рабин достал список из 67 проб российских легкоатлетов, отобранных летом по плану тестирования ВАДА, и повелел немедленно направить их в Лозанну курьерской службой DHL, с которой у ВАДА было соглашение, действующее по всему миру. Все 67 проб были спущены в АДАМС как отрицательные, что далеко не соответствовало действительности — 10 или 12 проб были положительными. Я был на Олимпийских играх в Лондоне, когда Натали Гренье, координатор ВАДА, строго написала мне, что эти пробы выбрасывать нельзя, и просила подтвердить, что я получил её письмо.
Курьер DHL обещал приехать завтра, а мы тем временем проверили пробы, все ли на месте. Всё было в порядке, только в 12 из 67 проб во флаконах А ничего не осталось — либо совсем сухо, либо один или два кубика мочи на донышке. Примечательно, что по документам объёмы полученных проб и отобранных аликвот для анализов сходились вплоть до миллилитра. Накануне Игр ВАДА просило дополнительно проверить некоторые пробы на эритропоэтин и изотопное соотношение, эти методики требовали больших объёмов для анализа, именно поэтому во флаконах А ничего не осталось. Но в остальных 55 пробах мочи было достаточное количество.
Вечером вадовские эксперты уехали, и мы сели разбираться, сколько проб были положительными и есть ли чистая моча на замену содержимого флакона А. Открыть флакон Б было невозможно, даже немыслимо. Чистая моча была, но не для всех. Обычно при залёте, то есть когда спортсмену пришлось сдать грязную мочу, буквально на следующий день Мельников привозил чистую на замену. У ходоков пять или шесть проб были с эритропоэтином, но с ходоками проблем не было, их чистая моча была проверена и оказалась действительно чистой, хранилась в холодильнике и ждала своего часа. Основная проблема возникла с Дарьей Пищальниковой, у неё несколько раз брали пробы перед Играми в Лондоне, и всё время она была с хвостами после схемы. Привезённая на замену моча, несколько пластиковых бутылок, содержала метаболиты оксандролона; только одна порция мочи вроде бы была чистой, но имела убитый стероидной профиль — нулевые концентрации стероидов, как у младенца. В другой бутылочке моча была почти чистой, но там оставались хвосты: это было опасно, их могли обнаружить в лаборатории Кёльна или Лозанны.