Так получилось, что Виктория и Тьерри ещё оставались работать в Москве, а доктор Рабин уезжал раньше, он летел не напрямую в Монреаль, а сначала в Париж. Мы повезли его в Шереметьево, Юрий Чижов рулил моей машиной, а я приготовился обсудить ряд вопросов, написанных на листочке, чтобы ничего не пропустить. В разговоре я обмолвился, что на следующей неделе приезжает доктор Марсель Сожи, директор лозаннской лаборатории, — по указанию IAAF он назначен наблюдателем на время московского чемпионата мира по лёгкой атлетике, в августе мы будем работать вместе. И зачем-то я раньше времени ляпнул, что Сожи, возможно, будет работать у меня в Сочи заместителем директора в период зимних Игр, всего там будет 50 моих сотрудников и 20 иностранных, так что мне понадобятся его опыт и совет. Возникла пауза, Оливье окаменел, затем размеренно и чётко отдал приказ: вторую порцию проб, которую он вчера повелел отправить в Лозанну, следует перенаправить в Кёльн. А сам он сейчас предупредит кёльнскую лабораторию. Вот это новость — как такое могло случиться, почему доктор Рабин так резко поменял своё решение; он что, перестал доверять Лозанне?
Наконец эксперты ВАДА уехали. Я вышел на свежий морозный воздух — как же я с ними измотался, всё, сейчас покурю и снова брошу. Когда я нервничаю, мне хочется курить, когда приезжает ВАДА, мы курим беспрестанно. Евгений Блохин не курил — он был доволен, что его аппаратура сработала как надо, разговоры иностранных визитёров записали. Я пытался разведать, что они там говорили, но Женя был закрыт на все пароли, лишь скромно улыбнулся и сказал, что ничего не знает, всё у руководства. На следующей неделе мы пошли обедать в азербайджанский ресторан „Восточная ночь“, в нашу основную точку на улице Радио, в пяти минутах ходьбы. Там поели вкусной баранины, выпили текилы, повторили, и тут вдруг Женя сообщил, что специалисты из ФСБ (позже Ирина Родионова назовет их фокусниками) научились открывать флаконы „берегкит“!
С меня мгновенно слетел хмель, я сказал, что у меня есть две нехорошие пробы, зарубежная миссия, поэтому выбросить их через три месяца я не могу, а тут на днях приезжает Габриель Долле со своими чертями из IAAF, им что угодно может взбрести в голову! Проверенная моча у нас имеется, и как хорошо было бы вскрыть пробы Б и заменить мочу из них на чистую. Блохин нахмурился, наверное, уже сам пожалел, что сказал мне об этом. Но я не отставал: прошу тебя, Женя, успокой мою душу, хочешь, говорю ему, я попрошу Нагорных, он тебе команду даст?
„Ладно, никого пока просить не надо, сами разберёмся; давай скорее, где твои флаконы, я их заберу“, — пробурчал Блохин, и мы вернулись за ними в лабораторию. И вот Женя с двумя флаконами в двойном полиэтиленовом пакете ушёл в наступающую темноту. Я полностью осознавал, что происходит историческое событие и что допинговый контроль на моих глазах погружается в темноту, становясь illusory, как грустно подытожит профессор Ричард Макларен в оскароносном документальном фильме Icarus через несколько лет.
12.9 Доктор Марсель Сожи. — Уничтоженные пробы Б
Приехала большая делегация IAAF, в том числе Марсель Сожи, и я немедленно рассказал ему, что доктор Рабин, узнав про наше сотрудничество, переадресовал пробы из Лозанны в Кёльн. Марсель в свою очередь предупредил меня, что Рабин велел ему проанализировать оставшиеся 12 проб, те самые, где ничего или почти ничего не оставалось во флаконах А. По новым правилам флаконы Б можно было вскрыть, отобрать аликвоты для анализа и тут же закрыть так называемой „зелёной крышкой“, снова получив запечатанную пробу, обозначаемую Б2. И из этих 12 проб две оказались положительными! В одной пробе нашли тренболон и метилтестостерон, в другой — целый коктейль: оксандролон, тренболон, болденон и их метаболиты, все стероиды в приличных концентрациях, пропустить такое было нельзя.