— Ху-ух! — заухала гримаса, отхлебнув из кувшина. — Знаешь, кроха…
— Баста! Кто дал вам право звать нас крохами?
— Ладно, ладно! — запричитал пьяница. — Представьтесь, монсеньор.
— Меня зовут Карло, это Массимо.
— Хэх! Тоже хотите что-то спросить?
— Угу, — кивнул Массимо.
— Но мои ответы не бесплатны. Где вино?
Массимо побледнел. Он знал о податях, но не придал им значения, решив, что правило взимания на детей не распространяется.
— А нам и не надо ничего! — сказал Карло. — Все знают, что ваши советы бредовые и толку от них нету. Пойдем, Массимо. — Он кивнул в сторону фонтана. — Путного тут ничего не будет.
— Ну ладно, — махнул рукой поэт, — что с вас взять. А мои советы… — Он задумчиво почесал подбородок. — Иногда, не часто, но иногда они срабатывают. Я живу тут не один — знаете, кто обитает со мной?
— Судя по запаху — испражнения! — злорадно бросил Карло, но в словах его не было насмешки, то был укор праведный.
— Хо-хо-хо!! — разразился поэт. — Это все вино, друзья мои, ведь вино коварно, оно обещает все уладить, когда ты чувствуешь себя не в своей тарелке, а на деле превращает тарелку в бездонную лохань.
— Так бросьте его, это вино, а то так и утонете, — сказал Карло.
— Вам не понять, вы дети. Я одержим пойлом, но брось я пить — кошмар обычной жизни меня убьет. Уж лучше находиться здесь! С моими демонами! В забытьи! А виновата во всем, друзья мои, женщина. Слышите? Подстилка виновата во всех моих бедах. — Он утвердительно закивал самому себе и хлебнул немного. — Ох-ох-ох!!! Горе мне! Где же ты, моя Чечилия? Моя ты Лаура! Ах! Ведь где-то ты улыбаешься без меня. Почему ты смеешься где-то без меня?
— Ясно, — сказал Карло. — Нам тут делать нечего.
— Когда я не пью по три дня, — сказал поэт, — то затылком чую, как комната наполняется калеками, выпученными глазами, ртами. Глаза — смотрят. Рты — шутят. Я зову их Присутствующие. Порой вижу трех рабов-негров под потолком. Усевшись в кружок, они шепчутся над ветхим псалтырем. Слышите? — он резко вскинул кверху палец. — Слышите? Шелестят страницами. Тс-с-с, не спугните их, не отвлеките. Они изучают, они очень скоро сбросят кандалы и сменят обноски на академические одежды. Ученые мужи. Вот увидите. — Он обернулся и посмотрел в темноту.
Карло пробила холодная дрожь, как если бы его погладила старуха с косой. Светило солнце, а он будто пребывал в промозглом погребе, где к нему тянулась рука в латной перчатке.
— Иногда, — продолжил поэт, — я заглядываю в псалтырь и читаю ответы на вопросы.
— Про нас там что-нибудь есть? — Голос Массимо дрожал.
— Мой мальчик, — нервно прошептал поэт, — ты так похож на меня, ты тоже находишь шедевры в грязи и красоту во всем. Ты станешь мастером, творцом, но… готовься.
— К чему?
— Очень скоро, мальчик. Будь готов к этому.
— Я не понимаю! — негодовал Массимо. — К чему готовым-то?!
Поэт умолк. Взор его замер.
От волнения Массимо ощутил жгучий зуд под кожей. Сыпь закипела, забила во все колокола о несправедливости! С какой это стати тот шут гороховый за решеткой воротит нос от ее хозяина? «Где обещанное предсказание, гадкий пропойца? Говори сейчас же!» — взревело кошачье проклятие. Мерзавка-сыпь возненавидела поэта, но выместить злобу могла только на самом близком — на несчастном мальчике. Она рьяно взмотыжила детскую кожу, и ладони его зачесались так, будто в них втерли соль. Массимо принялся скрести и тереть руки друг о дружку, но проклятие въелось глубоко в поры, и не достать!
— К чему готовым?! — повторил Массимо.
— Кленовый лист, — проговорил темный голос.
И сыпь вдруг остыла. Массимо с изумлением глянул на прорицателя — что это значит?
— А ты, Карло, — поспешно вставил поэт, — держи язык за зубами, когда тебе откроется кое-что.
— Кое-что?
— На этом все. Уходите.
«Да что ж за чепуха, — подумал Карло. — Зачем вообще нужны эти обманщики? Несут глупости, которые можно истолковать и так и сяк, а потом денег требуют со всяких простаков! Ну уж нет! Не бывать в новом Милане этим хитрецам! Как разберемся с „детьми дуче“, придем и за этими вот надувалами!»
Силуэт «надувалы» тем временем погружался в липкую темень не спеша и как-то вальяжно, и пребывал он в глубокой задумчивости, ну прямо мудрый король Ютландии, садящийся на трон.
Аудиенция завершилась.
— И мы проделали такой путь ради этого? — спросил Карло.
— Одним словом — ересь! — согласился Массимо.
15
Со стороны Миланского собора доносится песня — суровый гимн нелегкой доле партизан, замученным братьям и поруганным сестрам. Пять озлобленных, закаленных в боях фигур маршируют по испещренным ранами улицам и зычно, с нотками шутливого, но неумолимого злорадного воздаяния горланят куплеты о расправах. Вихрем смерти несется их песня по городу. Пролетая над каналами, она касается воды бирюзовым крылом и травит ее духом мщения, опасно пить ту воду, той водой разве что кровь смывать с палаческих рук. Их песня — это глашатай, посланный карателями известить о грядущей жатве. Увешанные патронажными лентами, с автоматами в руках и гранатами за пазухой, они смеются, как маленькие дьяволы. Трое мужчин и две женщины. Их одежда строга — пиджаки у мужчин, деловые юбки и короткие куртки у женщин. Береты синьорин нарочито сдвинуты набок, как у залихватских разбойниц с большой дороги. Все пятеро громко шутят, но шутки те злы и пошлы, а глаза вовсе не веселы, глаза стреляют ненавистью. Четверым по двадцать семь лет, а пятый — их главарь, охотник на бывших полицейских и продажных шкур, Птицелов — разменял пятый десяток. Будто окутанные ореолом вседозволенности, идут они ускоренным шагом — пинают оставленные кем-то корзины на мостовой, хохочут до упаду да забавы ради так и норовят задеть прохожего. При виде их удирают невесть откуда взявшиеся морячки. Вся честная компания попутно заглядывает в переулочки, закрытые высокими стенами, — уж не притаился ли там очередной подслушиватель да подсматриватель?! Да вроде нет никого! Только пятно мокрое на земле — видать, обмочился со страху подслушиватель да подсматриватель! Ха-ха-ха!! Много энергии и задора в беспечных карателях, и не скажешь им ничего, все знают — Задиры Птицелова есть гнев народный, есть палачи, ниспосланные казнить чернорубашечников. Они отличаются неоправданной жестокостью; ходят слухи, что после казни начальника полиции Задиры отрубили тому голову и всю ночь гоняли ее, как мяч, на пустыре, промачивая горло граппой и надрывно распевая любимую песню. Но сами они зовут себя «защитниками девичьей чести» и «посланниками материнских слез». А Великий Воспитатель Лео Мирино за глаза обзывает их деревенщинами.