— Они же могут его расстрелять, — объявил Карло.
— Могут, могут, — закивал Массимо. — Хотя по мне, так он заслуживает просто подзатыльника, ну и вино у него отобрать неплохо бы.
— Мы должны что-то сделать… иначе… — Карло подскочил к решетке и забарабанил по ней кулаками. — Эй! Гражданин поэт!! Эй!
— Чего опять?
— За вами идут.
— Кто?
— Задиры.
— Задиры?
— Да проснитесь вы, наконец! — призвал Карло. — На вас донесли, что вы учили какую-то дочку, и за вами уже идут.
— Брось это все. Неужели ты думаешь, что я боюсь? Ха! Да черта с два!! — Поэт икнул. — Да плевать я хотел! Да пошли вы все! Без Чечилии…
— Но надо что-то делать, — настаивал Карло. — Так нельзя.
— Карло, — сказал Массимо.
— Вы тут сидите…
— Карло! — крикнул Массимо.
— Да что?!
— Они уже здесь.
Карло обернулся.
Пять бравых боевиков неторопливо миновали сухой фонтан. Это были скорее конторские служащие, нежели кровавые мстители, и несоответствие образов навевало жути. Карло бил озноб, кровь отхлынула от лица — он смотрел в глаза смерти. Свою смерть он всегда воображал геройской, при свершении подвига. Но смерть, что несли Задиры, была иного характера, она была бюрократкой, не желающей разбираться, кто прав, кто виноват, и уж тем более полировать процесс расправы театрализацией, ее задачи — выполнить план, расписаться в разнарядке, захлопнуть папку. Судя по рассказам, эти люди — последние представители ранних, безжалостных трибуналов. Разумеется, расправы продолжались, но делалось это не так топорно, все же теперь работали суды и новое правительство старалось во всем разобраться. Однако иногда то тут, то там выстрелы звучали.
Увидев мальчишек, Задиры стихли. Самый старший из них, Птицелов, снисходительно заговорил с Карло:
— Как дела, старина? — Слова дружеские, но металлический тон с налетом угрозы над каждой буквой и вкрадчивым голосом холодил кровь в жилах.
Да и вид Птицелова доверия не внушал: высохший, как урюк, черноволосый долговязый тип с острыми чертами лица соборной гаргульи. Перебитый нос жадно втягивал воздух и сопел, от частого дыхания его грудь вздымалась и опускалась, будто он трудился на скотобойне и вышел на перекур. Голодный взгляд черных глаз и уголки губ, приподнятые в натужной улыбке, рисовали карикатурную гримасу. В руке он сжимал автомат.
Карло попятился, но позади оказалась стена.
— Язык, что ли, проглотил? — засмеялась миниатюрная девушка.
Она то и дело прицокивала да оглядывалась. Ее цоканья резали слух, но личико было кругленьким, гладеньким и пухленьким, как у пупсика. Длинными ресницами она хлопала часто, как стрекозка крылышками. Девушку звали Розалинда.
Карло вдохнул и сделал шаг вперед. Страшно, но ударить в грязь лицом и забояться — еще страшнее. Стой до конца, стой на своем, как учил отец.
— Соратники, — сдержанно обратился он к Задирам, — я только хотел сказать, что тот человек, что… что сидит в той комнате… тот человек, за которым вы пришли… он… он обычный пьяница, не более того… Вот.
— Какой милашка! — захлопала в ладошки Розалинда. — Ты защищаешь его? А кем он тебе приходится? Дядюшкой?
— Нет… но он… он несчастный человек, вино сделало его… его…
— А ну-ка, придумай словцо, а то! — погрозила пальчикам пупсик. — Ты сказал: «Вино сделало его…» Кем сделало?
То ли от жары, то ли от ужаса пот лил с головы Карло градом. Он вытирал мокрый лоб, стараясь не смотреть на убийц. Дыхание перехватывало, удушье затягивало шею мертвой петлей все туже и туже. Впервые он столкнулся с таким проявлением жизни, о котором ранее не задумывался. Эти люди не были драчунами, как «дети дуче», — это были душегубы, без благородства и стремления к справедливости. Они были проявлением сил демонических, бездушных.
— Безумцем? — пожал плечами Карло.
— Тц-тц-тц-тц, — закачала головой пупсик. — Оправдываешь прихвостней чернорубашечников. Ай-ай-ай. А ведь такой симпатичненький. — Она умолкла.
Сердце Карло забилось, как синица в силках. Что это значит? Над ним вершат суд? Они предъявляют обвинение? Куда он влез? Соленый пот скатился до губ, и его привкус напомнил привкус недавней крови, пролитой в бою с «детьми дуче». Где-то вдалеке мальчик уловил собачий лай, гудок поезда, птичье щебетанье, но эти звуки медленно отдалялись, тонули в асфальте, подплавленном жарой. В ушах будто кто-то бил подушкой в запертую дверь, дышать становилось все труднее и труднее. Боковым зрением он заметил смотрящее в его живот дуло автомата, и от волнения на глаза начал опускаться всепоглощающий мрак.