— Как пыжится-то, как пыжится, а, малец. Хо-хо!! — нарушил тишину приземистый толстячок с жирненькими бочками, выпирающими из пиджака.
В городе беда с продовольствием, но, видно, этот обжорка нашел-таки кормушку. Лицо его было красным, с треснувшими губищами, а голос глубокий и певучий, как у запевалы-затейника.
— Ты, видно, юноша, считаешь, что если человек был учителем при режиме, то наказания не заслуживает? Молчи, молчи, бога ради, ни слова, юноша, ты и так ведешь себя подозрительно. Но я тебе так скажу: все эти мрази должны сдохнуть! Вот глянь на эту чудесную девушку, да-да, на эту хрупкую синьорину. — И толстячок показал на вторую даму в их компании. — Ты заметил, что с ней? А у нее глаза одного не хватает: нелюди, чьих детей воспитывал поэт, вырезали его и пару пальцев оттяпали, а ведь она тоже была учительшей.
Лицо учительши, с ввалившимися щеками и впалым глазом, — лицо покойницы: неподвижное, окоченевшее. Лишь уцелевший бирюзовый глаз был живым и глядел зорко и свирепо — такая застрелит без раздумий. Именно ее автомат изучал Карло.
— Довольно болтовни, — загудел низким басом детина, самый высокий и широкий в компании Задир. — В сторону, мелюзга, мы не за вами пришли.
— Пф! — фыркнула пупсик. — Но ведь мальчик отстаивает свою правоту. Это так интересно, пускай продолжает.
— Ромео прав, — сказал Птицелов. — Пустые разговоры. Ты что — один из «детей дуче»?
Воцарилась тишина.
«Что он сказал? Пускай повторит! Вот я его сейчас!!»
Карло не мог этого стерпеть, и страх убрался восвояси: они покусились на святое. Никаких компромиссов! Сжав кулаки, он шагнул к главарю с твердым намерением врезать тому по роже, а там будь что будет. Но Массимо ухватил его за локти и запричитал:
— Нет, синьор, мы зовемся «сыны Италии». Мой отец — Акилле Филиппи, тот, что выпускал подпольную газету, а его отец — Роберто Кавальери Сокрушитель.
— Мерзавец! — разразился Карло, удерживаемый руками друга. — Как ты смеешь звать нас «детьми дуче»? Ух я тебе…
— О! Ребята, да-да, ваши родители мне известны, и мое им почтение, — сказал гаргулья. — Но… — понизил он голос, — лично для меня… как бы вам это сказать… в общем, Роберто славный парень, но он больше не с нами, он же вроде как подался в чиновники, и господин Филиппи отошел от борьбы и работает в спортивной газете. Поверьте, я уважаю ваших отцов, но… — Птицелов приблизился к Карло так близко, что тот унюхал вонь застарелого табака и дерьма из его рта. Главарь заговорил зловещим шепотом: — Но если вы сейчас же не уберетесь подобру-поздорову, я буду вынужден записать вас в предатели. — Затем он выпрямился, с хитринкой осмотрел стекавшихся к ним зевак и громко произнес: — Простите, я, должно быть, ошибся. Теперь можете идти, ребята.
Карло заметил пытливые взгляды тетушек и дядюшек, столпившихся вокруг сценки, — им подавай зрелища, в суть они не вникают. Так было и так будет из века в век.
— Карло, — шепнул Массимо, — пойдем, мы ничем не можем помочь. Ты молодец, я горжусь таким другом. — Потянув Карло за плечо, он увел его с поля несостоявшегося боя.
Они остановились подле дворняжки-бездельницы. Карло трясло, сердце все билось и билось, норовя пробить брешь. Ледяной страх все еще не отпускал, но тем не менее Карло был рад вмешательству Массимо: если бы тот не выступил в самый ответственный момент, то наломал бы он дров, ух-ху-ху! Да уж, вот так приключение! Так ведь можно и пулю схлопотать. Но поэта было жаль, а мальчишкам оставалось только наблюдать.
— Ваше имя, гражданин? — спросил Птицелов, обращаясь в темную пустоту.
— Поэт Леопарди, — ответил мрак.
— Вздор! — запищала учительша. Голосок ее был тонкий и пронзительный, как у судейского свистка. — Леопарди отдал Богу душу еще в том веке!
— Дурни! — парировал поэт. — Он бессмертен! Искусство бессмертно! Во мне живет и Леопарди, и Петрарка.
— Гражданин, — продолжил Птицелов, — вы подтверждаете, что были репетитором у дочери начальника полиции Милана, ярого почитателя Муссолини, Альфредо Майораны?
— Да. И что с того?
— И вы, зная о его деятельности, не предприняли мер к его устранению?
— Но я не солдат. А сами-то вы, уж простите, не имею чести знать вашего имени, сами-то вы, сами-то…
— Я бы устранил его, как истинный патриот Италии, если бы у меня имелась возможность, — уверил Птицелов.
— Э-э-э! Пустяковые разговоры. Не мешайте мне, как вас там, — раздалось из темноты.
— Не ломайте комедию. Мы обвиняем вас в малодушии, предательстве интересов страны.
Раскатистое оханье пронеслось по толпе зрителей, чьи ряды порядком пополнились. Зеваки взревели. Невпопад запричитали старые кумушки: