— Да безобиден же он! Стихоплет всего-то.
— Что он вам сделал?
— Он помогает советами.
— Уверяю вас, обычный пьяница и болтун.
Высыпавшие на балконы солидные дамы и господа с интересом наблюдали за сумятицей.
Птицелов поднял к небу руки, и разговоры смолкли.
— Не вводите трибунал в заблуждение. Этот человек мог убить самого опасного врага подполья, но он предпочел сотрудничество с тиранией. Пошел на сделку с совестью.
— Так давайте тогда расстреляем всех торговок и актеров, — раздалось из толпы.
Тут из народа вышел парень и, раскрыв рубашку на груди, заявил:
— Я был портным при режиме, расстреляйте меня.
Вышла склонная к полноте женщина:
— Я была кухаркой в доме секретаря Каталано, расстреляйте меня.
Вышел пожилой мужчина:
— Я был пекарем при режиме, расстреляйте меня.
Они выходили и выходили. Истинный народ Италии, благородные люди, не сломленные войной; люди, сохранившие в себе человечность и пронесшие ее через суровые испытания; люди, не потерявшие совести. Они отвергли кривотолки, они не рыскали по улицам в поисках козлов отпущения, они мечтали о созидании, об умиротворении, о труде, о востребованности своих профессий. Они верили в будущее, они строили будущее.
— Я Джанмарко Гвиди — слесарь.
— Я Анна Росса — врач.
— Я Франко Мариотти — каменщик.
— Я Амбра Джордано — ткачиха.
— Я Риккардо Кампо — сапожник.
Против такой армии Птицелов был бессилен.
— Расходитесь, — тихо зашипела учительша.
Но ее никто не слушал. Оживленная дискуссия о невиновности поэта и христианских ценностях только набирала обороты. Тогда она подошла к Птицелову и сквозь зубы процедила на ухо:
— Чего стоишь как истукан? Так и будешь слушать этот скулеж? Нельзя им дать отбить поэта, пусть знают, что у нас длинные руки. Никакого спуску. Это дело чести. Ты сам учил.
В ней заговорило отчаяние. До потери глаза и пальцев она слыла красавицей и той еще вертихвосткой. Она скучала по временам, когда парни свистели ей вслед и восхищались ее округлой задницей. За нее дрались, за нее известный соблазнитель Анджело получил как-то ножом в ногу от главного бандита Милана. А теперь, после бесчеловечных пыток майорановских нелюдей, она урод, одноглазая калека с изрезанными грудями и отравленной душой. Переполненная желчью, она стремилась излить яд на кого-то, и ей было плевать, кто это будет: настоящий подонок или заложник обстоятельств.
Птицелов молчал и громко сопел в свой перебитый нос, силясь понять, как действовать.
— Расходитесь, — сказала учительша громче.
Никто не реагировал.
— Расходитесь! — крикнула она.
Никто не сдвинулся.
— Расходитесь!!! — взорвалась учительша и пустила очередь над головами собравшихся.
Это был аргумент, и он возымел действие. Люди с криками и воплями бросились врассыпную.
В оправдание своему поступку учительша задергала себя за ухо и запричитала вслед бегущим:
— Они вырвали мне серьги с мочками ушей! Глядите! И вы хотите простить тех, кто мог, но не убил Майорану?!
Поэт, вздохнувший до того с облегчением и уверовавший в Божью помощь, все понял. Он прильнул к решетке и увидел лишь пятерых палачей. Заступников не осталось, заступники были с ним сердцем и душой, но подальше, в безопасности.
Карло и Массимо все еще стояли у фонтана. Массимо почувствовал что-то теплое, стекающее с его ноги. У него перехватило дух. И первая мысль была: «Рикошет». Но куда попала пуля? В бок? Ногу? Тело? Откуда идет кровь? Он покрылся испариной, он смотрел прямо с открытым в немом крике ртом и задыхался. Он не верил, но был готов.
— Карло, — тихо обратился он.
— Что?
— Похоже, меня зацепило.
— Что? Куда?
— По ноге течет кровь.
Карло обошел друга и действительно увидел брызги на голени, чуть ниже колена. Тонкая красная струйка уходила от ноги в сторону Миланского собора, куда, пошатываясь, ковыляла дворняжка-бездельница. Рикошетом пуля угодила ей в бок.
— Это не твоя кровь. Ты будешь жить.
16
Птицелов-судья глядел в черный круг.
Пристыженный Птицелов думал об учительше.
Лицо его пылало от гнева. Он четко зачитывал приговор в темноту, но мысли его мчались ураганами, а домыслы неслись тайфунами. И ураганы сталкивались с тайфунами, а зачатый хаос выдирал деревья с корнем и сносил крыши с домов. С виду он был тверд, как черепаший панцирь, но внутри, расталкивая органы, выкарабкивалась из мрачного колодца мстительная гаргулья с плевком на лице — подарком учительши.
— Гражданин, известный как «поэт за решеткой», вы обвиняетесь в сотрудничестве с…