«Она посмела усомниться во мне, в моем авторитете. На виду у всех. На виду у всех».
— …таким образом, вы считаетесь пособником…
«Она решила, что я проявил слабость. Она не простит. И они не простят».
— …вы могли связаться с подпольем, но предпочли быть в стороне…
«Кто я в их глазах после того, как замешкался? Почему я замешкался?»
— …а потому ваше бездействие расценивается как трусость…
«Трусость? Разве это обо мне?»
— В связи с вышеизложенным именем Комитета национального освобождения Италии, решением трибунала…
«Одноглазая стерва! Куда ты сунулась? Погоди у меня. Никто не смеет выставлять меня в таком свете. Стрелять в городе без моей команды. Стрелять над головами без моего приказа. Ты бешеная обезьяна! Поплатишься, ох как же ты пожалеешь!»
— …приговариваетесь к расстрелу!
Наступила пауза.
Поэт понял серьезность своего положения. Что ответить? Отмахнуться? Пошутить? Какие уж тут шутки. Он поднес горлышко кувшина к сухим губам, но кувшин оказался пуст. Он осмотрел свою комнату в поисках оружия — она была пуста, как и его жизнь. И лица палачей, освещенные солнцем, были пусты. Вот она и пришла за ним, всеобъемлющая пустота и простота. Он испытал дежавю, будто все это уже было, будто все это — составленная заново бутафория. Его мозг словно поплыл в масляном чане, и лица из прошлого замелькали одно за другим, знакомые и незнакомые, красивые и отталкивающие, лица в иллюминации белого света. Ему мерещилась темно-синяя бездна, нависшая над головой, и голоса, звавшие из бездны. Скоро, очень скоро. Кто бы мог подумать, что все закончится так скоро.
— …эти маргаритки такие пахучие!! Они самые-рассамые! — Голосок пупсика развеял мысли поэта. Она мурлыкала о цветочках и дергала за низ куртки учительшу, как капризный ребенок, отвлекающий маму от серьезного дела. Никто не обращал на нее внимания.
— Постойте, — возразил стихотворец и сглотнул тяжелый ком. — Как же суд, как же следствие?
— А мы и есть суд, — сказал Птицелов. — И адвокаты, и прокуроры. Если вас не устраивает такой расклад — подайте жалобу. — И Задиры дружно расхохотались.
— Ну ладно, — оживился повеселевший детина по имени Ромео. Детина, питавший слабость к женщинам постарше, но он это скрывал. — Где тут дверь?
— Хе-хе-хе!! — заголосил обжорка, утирая потешные слезы. — А вот же за углом. Глянь только, не дверь, а труха сплошная. А ну-ка, друзья, всем миром навалимся!! — Толстяк закинул автомат за спину и с раскрасневшимся довольным лицом налег на жалкую преграду. — Ух! Эх!
Раздался громкий треск, и расколотые доски упали в темноту.
— О, господня сила! — отпрянул толстяк. — Какая вонь!
— Нет! Не смейте! — закричал сочинитель.
— Дай-ка мне! — Детина бесцеремонно оттолкнул обжорку, разбросал остатки двери, ввалился в комнату и за шиворот выкинул поэта на свет божий. Все знали, что после контузии детина не чувствовал запахов.
— Браво-браво! — рукоплескала Розалинда. — Полюбуйтесь! Как же он смешон! Только гляньте: обгаженные брючки, дырявый свитерочек, ножки босые. Ты заделался в модники, глупенький писака?
Полулежа, он жмурился от яркого солнца и закрывал лицо рукой, и был похож на злого джинна из сказок, который проиграл свою силу и должен вот-вот растаять.
— Засиделся в конуре? — хихикнула учительша. — Ты псина, ты предатель, ты… ты…
В ее душе запенились обиды, густевшие и плодившиеся, как прожорливая тля. За что Господь отнял ее красоту? Ведь она была хорошим человекам, любила детей и учила их добросердечию. Получай прикладом по голове!! Розалинда?! Эта безмозглая кукла, с которой спит Птицелов! Она так свежа, так наивна и так… полноценна. Ведь женщина может быть уродиной, но если у нее все на месте, то она полноценна и желанна. А я? Получай ботинком в лицо!! За мои страдания, за мою никчемность, за все, за все!
К избиению присоединились и остальные: Птицелов вымещал злобу за своенравие учительши; обжорка мстил за свою полнотелость; детина пинал поэта просто так, из удовольствия. С азартом они всаживали в него увечья, вкладывая в каждый удар свою боль и слабость, и забили бы его до смерти, но Розалинда схватила учительшу за грудки и прокричала ей в лицо:
— Какого черта вы навалились все разом! Он так до расстрела не дотянет! Глупышки! Тц-тц-тц-тц.
Пупсик решила отстоять традиции казни, очень мило с ее стороны.
— Она права! — каркнула учительша. — Стойте, а то убьем его! Стойте!
Тяжело дыша, компания попятилась. На их лицах выступил пот. В их увлажненных глазах горело озорное пламя. Птицелов с непониманием глядел на Розалинду — почему она ни с того ни с сего обратилась к учительше? С каких пор эта калека заимела вес? То она берет на себя смелость разгонять толпу без прямого приказа, то молотит приговоренного, и вдобавок командует остановить расправу — разве она вожак? Бунт на корабле? «Нет уж. Ты совершила ошибку, уродина, ты смеешь перетягивать на себя мои права? Поверь, за мной не заржавеет, гадкая ты жаба».