В голове поэта гудело — похоже, что все звонари на свете проснулись и разом забили в бронзовые колокола. По щетине текли пот и кровь и капали на песок. Кап-кап-кап. Красные кляксы то темнели, то озарялись солнечным светом, будто беднягу спускали в шахту и рывками поднимали обратно. Над собой он слышал сопение. В себе он ощущал боль, точно его терзали тупыми щипцами. Под собой он осязал песок и мечтал быть им поглощенным, быть съеденным землей, лишь бы не осознавать себя в моменте, когда уже поздно. Он хотел плакать. Тело ныло. Из внутреннего надлома вырвалась мысль, и он сказал сквозь разбитые зубы, заливаемые кровью, сказал лопнувшими губами:
— А как же мое право последней ночи?
— Что еще за право такое? — посерьезнел обжорка.
— Великое произведение можно создать лишь в ночь перед казнью — я прошу вас, дайте мне эту ночь, и я смогу…
— Заткнись! — оборвала учительша. — Мы, конечно, народ благовоспитанный и восхищаемся талантностями, но, помимо вас, мой дорогой, есть и другие предатели. Так что я попрошу вас…
— Я попрошу вас, — громко перебил Птицелов, — встать! — Он как будто сказал это ей, свирепо сопя и сжав автомат с такой силой, что вены повздувались на руках.
Воцарилось молчание.
Она что-то поняла. Что-то она прочла в его глазах. Она задела его гордость. Лучше отступить. Она заигралась, раскомандовалась, будто являлась его женщиной. И учительша смолкла, опустила голову и отошла от поэта мягко, почти на цыпочках. Она знала свое место, просто иногда увлекалась. Темперамент такой, ничего не поделаешь.
— Ну! — сказал Птицелов.
Вот они — последние мгновения жизни, что замелькали, как кадры кинохроники на фоне предрассветного зарева. И вино выветрилось. И пелена спала. Одномоментно голова стала ясной. Почему именно сейчас? Кто играет с нами такие шутки? И поэт спросил себя: «Как же я стал таким ничтожеством? Ведь был же… ведь мог же… У тебя была куча шансов, а чем ты занимался всю жизнь? А тем, что упускал эти шансы». Ласковый, почти домашний ветерок овевал его лицо. Мир погрузился в тишь, мир замер, а боль кто-то взял за локоток и отвел сторону: оставь его, позволь ему увидеть. И он увидел. Увидел, как на горизонте замаячили пляшущее картинки, этакие литографические оттиски со сценками его жизни. Они изображали все то, что было, есть и должно было быть, но не случилось. И он заплакал от горя, оттого, что отдавал себя на откуп страстям: отдал девушке, которая никогда его не любила; отдал демону-пьянице, что потешался над его слабоволием; отдал грязной комнате, в которой и растворилась его личность. Бессмысленность. Прозябание. Очень давно он жил в доме, и на крыше того дома никогда не селились аисты, все кровли в округе были с аистиными гнездами, а его дом нет. Вот так. Ты растрачиваешь жизнь попусту, прячешься от трагедий и неизбежностей и думаешь, что переиграл судьбу, но все беды давно стоят в проектах, еще до твоего рождения. Утвержденный план несчастий преспокойненько висит под стеклом, как школьное расписание. Вот так. И когда ты думаешь, что смылся от злоключений, и ведешь себя совсем уж разнузданно, тут же к тебе, скользя по начищенному паркету, подплывает одетый с иголочки, прилизанный, пахнущий одеколоном с нотками шалфея официант и, расплывшись в улыбке, как распоследний лошадиный сын, напыщенно, будто он его величество Людовик какой-то там, объявляет: «Ваш счет, синьор». — «Но помилуйте, я же ничего не заказывал!» — «Счет предъявляется по умолчанию, синьор. Факт вашего рождения подразумевает оплату. За вами скопилось все то, от чего вы прятались. Извольте рассчитаться, синьор». И этот дурно воспитанный лакей стоит такой над душой и глядит на тебя свысока, брезгливо поджимая губы, как бы намекая: «Сейчас позову жандармов. Раскошеливайся давай!» Ну и что тут поделать? Приходится выворачивать карманы, искать ассигнации, вытряхивать мелочь да жеваные купюры. Что? Не хватает? Да вы с ума сошли? Ободрали меня как липку, еще и носом воротите! Где управляющий? Учтите, я буду жаловаться! Но жаловаться, увы, поздно. Когда ты пропил жизнь и растратил чувства на кокетку, от которой получил столько же любви, сколько от отклеивающихся обоев, то понимаешь, что поздно, но счет должен быть оплачен. Цена баснословна, но никуда-то ты не денешься. Вот так. Спящие просыпаются.