А что за мальчик прячется в его темной комнате? Что это за ребенок? Ведь там царит мрак, хоть глаз выколи, — что же в этом мраке делает чистая душа? Какой у него ясный взгляд и проницательный ум. Наверное, родители гордятся им.
— Кто ты?
— Я тот, кто будет жить мертвым днем и жить камнем под деревом.
— Не глупи, ты же сообразительный малый, у тебя очень умные глаза.
— Но я безразличен тебе.
— Мне? Ты не должен так считать, я верю в тебя, я вижу великое будущее. Не повторяй моих ошибок, парень.
— Почему мы оступились? Почему мы свернули не туда?
Да, мальчик и был поэтом. Видно, пришел посмотреть на уготованное ему будущее. Возможно, много лет назад еще юный стихотворец и видел этот сон, где глядел на себя распяленного, разбитого и такого никчемного пропойцу. Разочарование. Горечь. Как сказал Бодлер, «отверженник поэт, что, обреченный аду…». А что, если все же есть шанс как-то исправиться? Что было до твоего рождения? Что будет после твоей смерти? Может ли быть, что за чертой ему будет отведена особая роль? Давным-давно он слышал легенду о том, что несчастные души, которые страдали и ушли по собственной воле, после смерти попадают в абсолютно черное пространство, лимб. И не могут души выбраться, так и блуждают в темноте слепцами, пока не поможет им другая душа. Быть может, он и будет этим спасителем. Будет освещать фонарем тьму, и, завидев его, несчастные придут на свет, а он утешит их, подберет нужные слова и, укрыв плащом, выведет в край оливковых садов. Когда-нибудь на месте его казни люди разобьют такие же сады. Вот так. Перед смертью все вдруг встало на свои места, и перед смертью жизнь вдруг запела ароматами глицинии и гвоздики и распахнулась, как окно в летнюю оранжерею. Только сейчас он уловил то, что так долго искал в строках собственных стихов. Его замки́ как будто сбил мудрец посохом, и он обрел смысл жизни, что раскроется после жизни. Он улыбнулся себе, улыбнулся тому ребенку, что с любопытством глядел на него из комнаты, и подмигнул ему: «Мы всё исправим, парень. Не здесь и не сейчас. Но мы всё исправим». Теперь он был готов идти туда, и его неожиданно охватил душевный подъем. Теперь он владел собой как никогда.
— Пора идти под венец, — сказал Ромео, любитель вековух. — Под венец со смертью.
Поэт неспешно поднялся на ноги, выпрямил спину, утер кровь с губ и взглянул в лица палачей:
— Я не «поэт за решеткой». Меня зовут Бонифачо Боррели, я учитель литературы. И если вы признали меня виновным, то приводите приговор в исполнение и не смейте так обращаться со мной. Иначе, клянусь богом, я приду за каждым из вас с того света, и вы пожалеете, что родились. — Он сказал это с такой уверенностью и с таким горящим мощью взглядом, что Задиры отступили на шаг. Они были сбиты с толку. Они забеспокоились. Они перепугались.
Как по волнам плывут ранние рыбацкие лодочки, так и по воздуху, душному, жаркому, поплыли запахи душистого горошка и дурманящего багульника, ржавой воды и смеси специй, дешевого табака и разбавленных спиртов, и бог его знает чего еще. Но запах пьянящего жасмина был особо тверд, как стальной стержень настоящего характера. Поэт поймал эти ноты, и на душе его стало так спокойно, и таким умиротворением, таким хором ангельских голосов запели в нем утешение, ликование и блаженство, что он готов был обнять каждого встречного-поперечного, пожать руки всем, у кого были руки, и даже расцеловаться с плоскогрудой дамочкой, что подглядывала из-за шторки за его мытарствами, и готов он был приклонить голову к стопам Богородицы, из рук которой осколок выбил выточенного Младенца. Когда-то лучшие стихи, за которые его ценило общество (а это целых три человека), он посвятил именно аромату жасмина.
С ним прощался город. С ним прощался дом. «Что ж, наверное, пора», — решил он и глубоко вдохнул ароматы дня.
— Ведите, — сказал он.
— Прошу вас проследовать к той танкетке, — сказал Птицелов.
И учительша тихо и скорбно затянула песню Задир о нелегкой доле партизан, о замученных братьях и поруганных сестрах. Песню подхватил толстяк, затем Ромео, затем и Розалинда. Птицелов молчал. Бонифачо Боррели направился к лежащей брюхом кверху танкетке, чье огнеметное сопло было разворочено тюльпаном и упиралось в землю — бесполезная рухлядь ненужного прошлого, бесполезная боль в душе Милана. У ног процессии пронеслись тени ласточек. Отличный выдался денек, а вечером распустится ночная красавица. Казалось, что поэт уводит за собой послушных учеников. Убийцы брели неохотно, медленно раскачиваясь, уткнув взоры в землю и напевая песню с глубокой грустью. Кто кого ведет на казнь? Где голгофы у дороги? Поэт остановился, последний раз оглянулся на жизнь и встретился взглядом с глазами Карло и Массимо, и Карло уловил во взоре приговоренного то, что среди порядочных людей зовется достоинством. Никогда он не забудет этот миг. А Бонифачо Боррели улыбнулся ему и, кивнув мальчишкам, мол, не так уж все и плохо, шагнул вперед, шагнул к танкетке, за которой для него начиналось новое, неизведанное путешествие.