17
Дворняжка-бездельница беспокоилась. И почему так болит бок? Пока не появились эти ребята, все шло хорошо. Ночью накрапывал дождик, и утром она успела хлебнуть свежайшей воды из лужицы, а позже навестить мягкосердечного скорняка, у которого завалялась пара сухариков. Те сухарики она благополучно выклянчила, таращась на скорняка трогательными глазками-бусинками. После продолжительного сна в планах было наведаться к старой бензоколонке — понюхаться и потолкаться с местными кобельками. Неплохо было бы разузнать, где они околачивались последние пару дней. Может, нашли, где поживиться вкусненьким? Жадины! Никогда не делятся. Ох, какая же боль в боку-то. Эти мальчишки пока не пришли, ничего не болело. И ведь странные какие-то, у одного красноватая сыпь на руках и коленях — и зачем она ему? Ведь сам же ее прикошачил к своей коже, и держит на поводке, и отпускать не хочет. А второй малый? Лицо у него простецкое: нос прямой, как телеграфный столб; губы тонкие, как рыбьи плавнички; уши острые, торчком стоят, будто начеку он всегда; волосы светлые-пресветлые, как выцветшая шерстка; еще у него красуется фиолетовое пятно под зеленым глазом. Ну в общем крестьянин крестьянином. Но что-то знакомое было в том пареньке. Что-то… Точно! Вспомнила! Она видела его с девочкой, что живет на той улице, где много месяцев кряду стоит подъемная телега. Та девочка всегда добра к дворняжке, говорит ласковые слова, чешет за ушком, гладит по голове и обнимает крепко-крепко. А главное — подкармливает. Не деликатесами, конечно, но и на том спасибо. Что-то бок совсем разнылся. Не понимаю, кто-то вцепился в него, что ли? Вроде бы нет. Быть может, та девочка поможет прогнать это наваждение.
Дворняжка ковыляла и видела, как повсюду вспыхивали лиловые обручи, кольца, бублики. Они искрились холодным светом и падали с голов прохожих, выпрыгивали буквально из-под лап, накатывались справа и слева, рассыпались в виде звездочек и вздымались вверх, к небу, густой россыпью. Чудеса какие! Но идти что-то совсем тяжело. И воды поблизости нету. И почему, интересно, от нее так шарахаются люди? Так, так, так, ага! Вот он, палисадничек, вот она, изгородь, обвитая плющом, вот запахло вареными яблоками. Она пошевелила горячим сухим носом. Странно, запахи не такие, как обычно, запахи отчего-то тусклы, приглушены и прозрачны. Запахи словно потеряли душу, и будто в них остановилось сердце. Бедный бочок. Как же колет в нем. Ой! А вот же моя девочка, у палисадника! А ну-ка, хвостик, помаши нашей спасительнице. Ох! Почему она плачет? Почему осторожно тянет ручки ко мне? Она что-то говорит, но я не слышу и не чувствую запаха ее рук, да и дышать трудно, будто дышу через пыльную тряпку. А знает ли девочка, что у меня был когда-то хозяин, нас было три сестры, но любимицей была я…
— Сильвия, — сказал отец, — иди в дом, я займусь собакой.
— Папа, она умирает, — всхлипнула девочка.
— Увы, дочь, мне жаль.
— Ты обещал, что мы возьмем Душку к себе, — упрекнула девочка.
— Я говорил: «посмотрим».
— Да, — вздохнула Сильвия, — а еще ты говорил: «Поживем — увидим».
— Я хотел взять ее, честно, но мы пока и сами не обустроены, а тут еще и собака. Как все наладится, я куплю тебе щенка.
Слова отца и девочки улетали от Душки, как площадные голуби, и были где-то за горами, в долине беззвучья. А впереди открылся большой сводчатый зал. Здесь так хорошо и светло, и не чувствуется голод, и не колет в бочок невидимка. А кто это стоит у арочного окошка и смотрит на зеленые поля, в которых проказничает ветер? Да это же человек, что жил за решеткой, а теперь он не за решеткой, теперь он глядит на раскинувшиеся вдали дубовые рощи и даже окно открыл нараспашку. Интересно. Меня подзывает. Последую-ка я за ним, посмотрю, чего там за окном, может, и по травке побегаю. Слышу лай моих сестричек. Пойду посмотрю.
Душка мирно улеглась на здоровый бочок, дернула ухом, затаила дыхание и закрыла глаза. Боль ее больше не тревожила.
Сильвия с обидой посмотрела на отца, но тот отмалчивался, как каменный бюст.
18
Сильвии Мьеле двенадцать лет. Она единственная девочка в компании «сынов Италии». Скромная, стеснительная, с красивыми круглыми голубыми глазами, длиннющими ресницами и миловидным, немного вытянутым вперед лицом, напоминающим лисью мордочку.
Сильвия стала для товарищества неким талисманом. Их умиляла ее наивность, привычка наступать одной туфелькой на другую, когда она смущалась, и волнительно белеть, если речь заходила о драках с «детьми дуче»: она переживала за ребят. Помимо борьбы за идеалы справедливости, борьбы с сильнейшим противником и жаждой страстных отношений со зрелыми женщинами, их компания испытывала потребность в присутствии доброго ангела, который уравновешивал бы их дерзость, не давая горячей крови сжечь подростковые жилы. Когда Сильвия была рядом, ребята остепенялись, вели себя потише и всячески опекали ее, а она частенько таскала им из дому кусочки сахара да рассказывала всякое разное, когда не так стеснялась. Ее мать была «важным лицом», что ущемляло ее отца — обычного трудягу на заводе «Альфа-Ромео».