Все ребята были тайно влюблены в Сильвию, но та любовь была скорее проявлением рыцарства, отцовского покровительственного отношения. Таилось в этой девочке нечто интересное, нераскрытое, но угадываемое внутренним чутьем — так угадывается душистый аромат, дремлющий за витринным стеклом в изящном флаконе. Между собой они звали ее сестрой. Ее внутренняя и внешняя красота отчетливо раскрывались в фантасмагоричном уме Массимо. Для него ее рыжие волосы имели цвет медного ключа с проступающей патиной, что покоится на дне быстрой и чистой реки, — владей он словом, он воспел бы этот образ в стихах. Цвет ее кожи — это цвет дозревающей груши. Будь он Тицианом, он перенес бы ее на холст, и Мадонна с вишней потеснилась бы, уступив Сильвии с грушами. А еще он представлял ее скульптурой, выброшенной волнами на песчаный берег. Вот Бессмертный Зодчий разводит костер подле нее. Долго смотрит на прекрасное лицо, в глаза с отблесками пламени. Восхищается ее контурами. И, вдохновившись, рисует палочкой на мокром песке чертежи монастырей, в чьи фасады будут врезаны ниши в форме открытых створок раковин. Те ниши приютят обсидиановых львов с грозным оскалом; серафимов с пылающими мечами; алебастровых невест, что будут жаться под сенью виноградных ветвей; базальтовых скатов, возлежащих на россыпях золотых монет и цепей. И над всеми нишами будут укреплены геральдические щиты, высеченные из белесого камня, инкрустированного фианитовыми созвездиями. А купаться те монастыри будут в свете новолуния. И Зодчий складывает ладони в молитве. Аминь.
19
Обратно Карло и Массимо брели в молчании. Они прошли по мостовой, вымощенной гладким морским камнем; миновали груду битого кирпича, о которую оперлось зеркало; проследовали под самым носом работяг, что разбирали кованую ограду. На крики «Здесь запрещено шарахаться!» они не обратили внимания. Все, что попадалось на пути, значения не имело. Мальчишки впервые увидели безобразие смерти, и это нужно было обдумать в немоте и глухоте. Трещины. Деревья. Фрески. Распятия. Винные ящики. Облитые бензином рубашки. Остовы автомобилей. Порванные афиши на стенах. Пыль в воздухе. Разбитый чемпионский кубок. Дух гвоздики. Букет гвоздики высохшей. Трафаретная надпись белой краской: «Стоять здесь». Кокарда в пыли. Просвет извилистой узкой улочки, где стоит темный неизвестный в шляпе. Рокот мотора. Запах машинного масла.
Первым молчание прервал Карло:
— Зачем оно тебе?
— Что? — сказал Массимо.
— Каменное лицо, которое ты нашел в сквере. Мы побежали к поэту, и ты оставил маску там. Но зачем она тебе? Повесить на стену? Ты серьезно?
— У моей матери нет лица, — ответил Массимо, — оно будто смыто.
— Прости. Я не знал, — сказал Карло.
— После прошлогодней бомбежки она прикована к постели. Лицо в нарывах и бинтах. Я хотел подарить ей гипсовое, красивое лицо. Понимаешь?
Карло не ответил. Он не знал таких слов, что могли бы утешить или увести беседу в иное русло.
— Вернее, я держал бы маску при себе и всякий раз, заходя в ее комнату, брал бы маску с собой и представлял, что это ее лицо, — сказал Массимо.
Они шли и шли и не смотрели друг на друга. Глядели перед собой, разговаривали. И не заметили компанию «детей дуче», трапезничающих постным хлебом и молоком. Одна буханка на всех, один кувшин на всех. Пенек обвалившейся колонны служил им столом, а обгоревший ангел на краю ветхой кровли закрывал их от солнца тенью раскинутых крыльев. Они были мрачны, и разговоры их велись подозрительным шепотом. Это были не жизнерадостные дети, что день-деньской снуют туда-сюда, беззаботно смеясь и проказничая. Это были отпрыски тех, кого окрестили врагами нации, и призраки родительских злодеяний не давали им проходу. Очень рано они узнали, что такое шепот за спиной, тыканье в тебя пальцем, прилюдное оскорбление. Ненависть. Ненависть. И ненависть. Они жили в страхе. Но загнанные, как дикие кабаны, «дети дуче» были сплочены, подобно фасциям. Их главарь Микеле, что вчера отделал Карло, заприметил мальчишек, однако остановил своих ребят, которые уже намеревались отдубасить «сопляков Италии». Уж очень несчастными и измученными выглядели Карло и Массимо.