— Они нас даже не заметили.
— Ничего. Пускай идут. Пускай пока залижут раны. Пай-мальчикам вчера и так хорошо влетело.
Уличные часы на столбе показывали четыре. Карло и Массимо решили разойтись по домам. Каждый хотел побыть в одиночестве. Обсуждать виденное они не желали, слова их были бы слишком сухими, как цитаты из шаблонных листовок. Сокращая путь, мальчишки свернули на Виа Монтенаполеоне, где в знакомом дворе столкнулись с отцом Сильвии. Высокий полноватый мужчина, вечно не выпускающий из губ сигареты без фильтра, нес в руках нечто, завернутое в рваную простыню. Он подмигнул ребятам, и те закивали в ответ.
Сильвия сидела на скамейке между широкими вазонами и тихо плакала, уткнув лицо в ладони. В воздухе держался сильный запах яблочного пюре и мокрой земли — дух кладбища, удрученно подумал Массимо.
— Что случилось? — поинтересовался он.
— Тебя обидели? — спросил Карло.
— Д-д-душка, — сквозь слезы сказала девочка, — п-погибла.
— Теперь я вспомнил, — сказал Карло. — Собаку звали Душка.
— Вы что-то в-в-видели? — Сильвия подняла глаза.
— Задиры Птицелова стреляли неподалеку, рикошетом пуля угодила в собаку.
Сильвия всхлипнула и придвинулась ближе к вазону, где вовсю цвели и толпились оранжевые бархатцы:
— Я нарву Душке цветов. Она была умницей.
— Они не правы, — сказал Карло. — Нельзя вот так стрелять по прохожим. Нельзя казнить человека без суда. Это не защитники, это палачи.
Молчание.
Сгорбленная, сложившая ладоши лодочкой и уткнувшая их в колени, Сильвия была похожа на Русалочку с разбитым сердцем. Карло захотелось приободрить ее:
— Сильвия, завтра… э… в общем, мама просила помочь ей и сходить на рынок. Ну… э… в общем, пойдешь с нами?
— А ребята? — оживилась она. — Вроде все собирались поплескаться в пруду на Виджентино?
— Ну ничего, — сказал Карло, — поплескаются и без нас.
— Сходим, сходим, — согласился Массимо. — И я пойду, пруд никуда не денется.
— Здорово, — обрадовалась Сильвия. — Тогда поищу сумочку, мама отдала мне недавно старую сумочку.
Карло возгордился: умерить девичьи слезы — это вам не пуговицу пришить. Это умение, за которое потом скинут пару грешков, когда будут наводить о вас справки.
Мальчуганы удалились, а Сильвия вернулась домой искать сумочку.
Карло нравился ей, но почему? Ведь бойкий, взлохмаченный, слишком уж прямолинейный и твердолобый. Так почему же нравится? Ну, кто ж его знает, как оно там все.
А из кухни тем временем повеяло яблочным компотом с корицей, что варила ее мама. Попробовать того компоту с корицей — что испить месяц август и наполниться симфонией фруктового сада. Сильвия сделал пару глотков — и яблочные деревья зашелестели в ней. Взмах дирижерской палочки — и юный бог Эфир унес ее тревоги, и она позабыла о сумочке, Душке, рассказе о стрельбе. Вот только Карло никак не выходил из головы. Гм. Принести ему сахару, что ли? И она пожала плечами самой себе. Как выразить чувства? Ну, кто ж его знает, как оно там все. Как-то, наверно, можно и выразить.
20
Приближаясь к дому, Карло заметил маму и соседа по этажу, пожилого конторщика. Они тихо беседовали, а их плотные тени падали на стену и словно уходили в глубь, будто фасад — это песчаное плато бледной пустыни. На фоне стены профиль конторщика вырисовывался бараньим лицом с немного отвисшей губой. Взрыхленные клочки волос над ушами походили на рога, а густые черные брови придавали ему вид полузверя — эдакий волшебный барашек из заколдованной отары. Был он очень маленький, на полголовы ниже собеседницы, худенький, кривобокий и стоял перед Эвелиной как на ковре перед начальством: съежившись и с прижатыми вдоль тела руками. Увлажненные глаза рассматривали высокую синьору с болью и мольбой о снисхождении. С виду несчастный человек, одинокий дедушка лет шестидесяти, в потрепанном сером жилетике, поношенных вельветовых брюках и в очень-очень старых кожаных сандалиях на босу ногу. Он напоминал пыльную марионетку, найденную в кладовке кукольного театра. Карло решил не вмешиваться в разговор и остановился возле палисадника тетушки Бертини так, чтобы его не увидели, но так, чтобы улавливать тихие слова.
— …Добирался на попутках, синьора Эвелина. — Как же он жалобно говорит, какой же у него дрожащий, блеющий голосок. — А молва приписывает такого… ой-ой-ой, — закачал он головой.