— Однако, синьор Манфреди, возвращаясь к нашему разговору, сколько вы хотите за книги? — сказала Эвелина.
— Праздный образ жизни не по мне. — Он топтался на месте. — А который час? — Бедняга вытащил карманные часы на цепочке и долго что-то высматривал на них, но крышку так и не открыл.
— Мой сын хочет попробовать себя в писательстве, а без этих учебников он не сможет узнать что и как.
— Истину говорите, госпожа Эвелина, истину. Пособия университетов, а учебники по языку. У-у. Такие учебники. Да такие уже не выпускают. А в школе? В школе такому не научат, госпожа Эвелина.
— Так сколько?
— Э-э… Значит, говорите, сыну взбрело в голову стать писателем?
Она посмотрела на него с изумлением:
— Да я вам это битый час объясняю, синьор Манфреди.
Конторщик остолбенел. Щурясь, смотрел то на закрытые часы, то на Эвелину, то на свою глубокую баранью тень. Густые брови ошарашенно приподнялись, и марионетка заскрежетала зубами:
— Вы остановили меня в неурочный час, мадам. Утром один плут обсчитал меня на площади, и хорошо обсчитал, пользуясь моей немощью. Теперь я, синьора, пойду по миру. А я ведь честный, порядочный человек и не могу требовать с вас много.
Барашек оказался речист, повысил тон и с каждым словом превращался в лесное чудище, ну вылитый дьявол, будь он неладен. Торгуется, цену набивает, изображает бурную пантомиму лицевыми мышцами, вот тебе и человечек с жалобным голоском. Жажда поживиться творит с людьми занятные метаморфозы.
— Вы должны понимать, госпожа Эвелина, я не монах-францисканец, я не могу раздавать нажитое направо и налево. Но заламывать цену тоже не в моих правилах. Еще раз напомню — я честный человек, из порядочной семьи…
Женщина окинула его презрительным взглядом, аккуратно сняла свои перламутровые сережки-улиточки и сунула их в его руку с часами:
— Этого должно хватить, господин Манфреди, они в золотой окантовке.
— Позвольте полюбопытствовать…
— Достались от матери.
— Разумеется, — улыбнулся Манфреди и низко поклонился, как преданный камердинер.
Эта сценка тронула Карло. Твоя коленка разбита; ты лежишь с температурой; тебе поставили фингал; тебя выдворили за порог школы; тебя поймал за шкирку садовник, когда ты набивал карманы вишней в чужом саду; ты встретился с Птицеловом, в конце-то концов. Да что угодно может быть, но вот есть мама, готовая отдать последнее ради тебя, даже если ты и виноват в чем-то. Она недоедает и экономит. Она могла бы обменять сережки на платье, но решила подарить сыну ступеньки, по которым, возможно, он взойдет к своей мечте. Она любит его по-настоящему, и только она по-настоящему способна поддержать его в любых начинаниях.
И отец любит его. Легендарный Роберто Кавальери пару дней назад, сияя от счастья, будто выиграл в лотерею, принес в дом игрушечные детали от разных моделей военной техники. Где он их только раздобыл? И не подходили детали друг к другу, и не мог никак пропеллер самолета быть пришпандорен к танковой башне. Но это была ерунда и только забавляла отца с сыном — так заливисто они смеялись. Так смеются маленькие дети, когда впервые слышат неприличное слово.
И безусловно, отец очень любит маму. Украдкой Карло замечал, как он обнимает ее на кухне, целует перед ужином, как ходят они под руку на редкие прогулки и весело шушукаются. В ее присутствии Роберто оживлялся, даже если был до того хмур и невесел. Бабушка Чезарина говаривала: «Заарканила она этого оболтуса. А оно и к лучшему. Вроде поумнел даже». Очень мудрая вдова эта Чезарина, суровая, конечно, но прожженная, как наполеоновский бомбардир.
Как же хорошо, когда у тебя есть любящие родители, и никакие невзгоды тебе не страшны. Единение в семье — это главное, это надежный остров в штормовом океане. Остров с монолитным домом на крепком фундаменте. А что до барашка Манфреди, так он всего лишь второсортный актер в эпизоде их жизни, и только-то. Карло больше тревожила несправедливость к поэту, да и отголосок страха перед Задирами все еще преследовал его, как слепень. Если он станет писателем, то непременно опишет в мемуарах сегодняшний день и назовет эту главу «Путеводитель мурашек по коже», ну или что-то вроде того.
21
Массимо соврал. У его матери было лицо.
Бабетта любила сына. Бабетта ненавидела сына. Бабетта полна противоречий. Она мать Массимо, она жена Акилле Филиппи. Она взывает к смерти. Она принюхивается к стоячему воздуху комнаты и пытается услышать запах смерти, но смерть не спешит к ней, у смерти и так дел невпроворот — какое ей дело до Бабетты?
Когда-то она слыла веселой болтушкой, любила танцевать, увлекалась шитьем и работала в ателье. Но все это в прошлом. Осколки авиационной бомбы навечно срастили ее стройное молодое тело с постелью. Паралич позволял Бабетте только немного крутить головой и кое-как работать правой рукой. Ей отвели просторную комнату с широкой кроватью, чистыми стенами и всегда открытым настежь окном — врач сказал, что свежий воздух полезен для здоровья, Бабетта сказала, что у врача с чувством юмора все в порядке. Испытание сделало ее характер тяжелым, как столетняя наковальня, и переменчивым, как цены на рынке Навильо-Гранде. Ее капризы и придирки легли на плечи родственников невыносимым бременем, отчего дом Филиппи вскоре опустел, а Массимо с отцом остались у одра, где в агонии стыда и срама распадалась мать и жена. Однажды она сказала, что ее ужас — это ужас оперной дивы, потерявшей голос, и помноженный на миллион.