Массимо зашел в квартиру. Воздух стоял затхлый, отдающий свалявшейся козьей шерстью. До возвращения отца оставалась пара часов, а значит, одному придется сидеть на краю пропасти — сидеть с матерью. Глядя на старую корзину, оставленную в коридоре, он вспомнил прежнюю Бабетту, что наводила порядок, порхая по солнечной комнате, улыбаясь и напевая песенку о поросятах и жеребятах. А он, будучи совсем крохой, сидел в этой корзинке и хлопал в ладошки, радуясь тому, что она рядом. Массимо и сейчас помнил этот мотив, но теперь песенка поднимала в нем лишь горечь и смущение.
— А не пришел ли это мой ребенок? — протяжно раздалось за закрытой дверью соседней комнаты.
Тишина.
Сыпь вновь разыгралась, сыпь чуяла Бабетту и зудом выражала свое недовольство, но несильным зудом: сыпь, как и Бабетта, любила Массимо.
Он затаился. Ее голосом словно говорили старые пожитки, засунутые под лестницу. Такие пожитки выкинуть рука не поднимается. К таким пожиткам испытываешь и презрение, и жалость.
— Если это ты, мое маленькое чудовище, и опять пригласил гостей поглазеть на меня, то сделайте одолжение. — Послышался мягкий шум одеяла, упавшего на пол. — А раз уж пожаловали, то вынесите за мной судно, сукины дети.
Однако никто в гости к ним не жаловал. Никто не хотел видеть ее. А сын ее стыдился, и муж ее стыдился, для них она являлась проклятием, позором с голосом рухляди и неуместными высказываниями, ставшими притчей во языцех.
— Бог ты мой!! — истошно протянула Бабетта. — До чего докатились. А! Родной сын игнорирует больную мать. Ты, верно, прислонил ухо к двери? Так слушай: я в моче и дерьме, сынок, я обрела форму жабы. Зайди и вымой меня, это твой сыновий долг, я родила тебя, я терпела муки ради тебя, а ты… — Она закашлялась, захрипела. Но кашляла она свирепо-показушно и ошалело.
Массимо закрыл уши и увел взгляд на единственную фотографию в овальной рамке. С полки вполглаза за ним следил Верди. Кем была мама Верди? Поддерживала ли она его или отвешивала тумаков ежедневно?
Тишина.
Сыпь лишь слегка пощипывала, сыпь лишь хотела обозначиться и снова свернуться калачиком в ожидающем сне.
— А не надумал ли ты сбежать? — не унималась Бабетта. — Только Небеса знают мою боль! Сегодня ты молода и желанна, а завтра после полудня ты оплакиваешь свое тело в покойницкой. Хииих-хииих-хииих!! — прорезался сиплый смешок. — Я искупаю все наши грехи, сынок, а ты не хочешь подмыть мне зад. Кто ты после этого?
— Меня чуть не убили сегодня, — не выдержал Массимо, — я уже попрощался с жизнью.
— Бедный, бедный мальчик, — сокрушался голос за дверью. — Зайди же ко мне, сынок. Я обниму тебя, прижму к груди сильно-сильно. Не будь как твой папаша, он у тебя никчемный, исписавшийся пьяница. Он изменяет мне и бравирует своим сифилисом. Но мудрая женщина прощает измены. Я мудрая, сын?
— Да, мама.
— Так почему же в разговорах вы не касаетесь меня? Я у вас табу? Вы с папашей несете галиматью и разглагольствуете о машинах и жрачке, а обо мне ни слова. Разве со мной покончено? Или я претендую на излишнее внимание?
— Нет, мама.
— Меня прохватывают сквозняки, но я не афиширую этого при каждом удобном случае. Я принуждена видеть опостылевший потолок, а твой отец не способен раздобыть мне инвалидную коляску. Ценишь ли ты, сын, мое библейское терпение, мое смирение?
— Да, мама.
— Я так озябла здесь. От этих стен я сама не своя, сынок, сыночек мой. — Интонация ее голоса скакала то вверх, то вниз и извивалась так, что казалось, будто в той комнате на корточках сидит паяц и насмешничает. — Я в пролежнях, я в дерьме, сколько еще мне умолять тебя, чтобы ты вынес судно и обмыл меня, сын?
— Я все сделаю, — сдался Массимо.
— Но мой меня тщательно и нежно, — предостерегла Бабетта. — Я же не оглобля, я твоя мама.
Массимо взял таз и вышел на улицу набрать воды для помывки. Ужас соседства с Бабеттой он переживал каждый вечер, а потому завтрашний поход на рынок ждал с нетерпением. Набирая воду, мысленно он отстранился. Мысленно он вышел в море на весельной шлюпке, проплыл над затянутым илом баркасом, подивился русалкам, цепляющимся за борт, и обратил лицо к берегу, где, точно святой Петр, Бессмертный Зодчий тянул из моря сети. В сетях трепыхались, пучили глаза и били хвостами морские окуни. В том райском уголке задувал северо-западный ветер, он был прохладен и проплетен теплыми потоками. Тот ветер трепал волосы. Тот ветер клонил вершины кокосовых пальм к белому мучнистому песку. Тот ветер пах водорослями, обтесанной волнами мореной древесиной, желейными медузами и жемчугом, источающим аромат золотистого зерна. Желейные медузы пели о кораллах и о забытых божествах, которым люди поклонялись тысячи лет назад, когда на небе светили две луны, а в пучине океанов вспыхивали и гасли причудливые королевства и истории. Как давно это было! Что сейчас покоится на вершинах подводных гор? И смотрят ли Они на нас в блеске желтого зарева?