22
День клонился к вечеру, а Акилле Филиппи, некогда легенда пера, автор обличающих статей подпольной газеты, а ныне составитель спортивных хроник, прикладывался к бутылке в заведении, славившемся хорошим винным погребком и женщинами с потекшей тушью, но чистым нижним бельем. Акилле знал свою норму, еще стаканчик — и он пойдет домой, к жене и сыну. Хозяин заведения подошел к нему, чтобы забрать пустую бутыль:
— Мне жаль, что так случилось с Бабеттой. Но, Акилле, у тебя растет сын. Ты не можешь прятаться от нее и прикрываться мальчиком как щитом. Ты же кидаешь его на амбразуру. Будь мужчиной, не давай ей втаптывать тебя в грязь.
— Но она калека. Калекам все можно. Разве не так? — сказал Филиппи.
— Прости меня, друг, за то, что я скажу, но что, если Господь хотел наказать ее за излишнее жизнелюбие, перевоспитать, но, как всегда, переусердствовал? Он хотел сперва отбросить лишнее и оставить этюд для новых набросков, но не сложилось, переборщил.
— Пф! «Переборщил»! Да похоже, он был пьян в стельку, когда кидал эти чертовы бомбы. Они там, на небесах, видно, любят вечеринки и принимают решения на пьяную голову, а мы страдаем тут, в Милане. Ненавижу его, ненавижу твоего бога, его надо закопать и утрамбовать!
Парочка прохиндеев оторвалась от игры в карты и, мельком глянув в его сторону, сочувственно покачала головами.
— Но тем не менее пьяным в стельку домой приходишь ты, и ревешь в подушку ты, а не покаявшийся Бог. Сын не должен видеть твою слабость. Ты сделал много для свержения режима, ты не можешь жевать сопли.
— Оставим, — Акилле поднял руку, отгоняя хозяина заведения, словно навязчивого мальчишку-газетчика. — Оставим. Я разберусь, не знаю как и когда, но разберусь.
Он допил резкое вино и, скрючившись мороженой устрицей, закутался в пиджак и вышел на улицу. Вечер. Город в руинах, его жизнь в руинах. Он чувствовал, что исписался и его удел — это статист в спортивной газете, где его терпят скорее за старые заслуги, чем за умение красиво осветить матч или бой. Его пронзало омерзение к монстру, живущему с ним под одной крышей, и оно усиливалось от воспоминаний, в которых жена была красивой и живой, кокетливой и опрятной. Черт! С ней невозможно провести и минуты. Бедный Массимо, терпит ее сейчас там. Нужно идти, нужно поддержать сына. Нужно найти выход.
23
То было субботнее утро. Те, кто полуночничал, ложились спать, остальные горожане стремились нырнуть в гущу рыночной суматохи, кипящей вдоль набережной Навильо-Гранде. Здесь торговали и в другие дни, но суббота была священной. В субботу базар набивался взволнованными, свободными от работы покупателями, которым не терпелось уже спозаранку посудачить, поперемывать косточки, поахать и поохать над последними новостями и набить сумки барахлом и провиантом. Естественно, в разрушенном городе ассортимент скудноват, но кое-что было припрятано и в закромах, ведь над рынком носился всесильный дух контрабанды.
Эвелина, Карло, Массимо и Сильвия добрались до набережной на трамвае.
В этот день Карло впервые оказался в рыночной толкотне, утопающей в водовороте запахов и какофонии базарных звуков. Мешанина из ароматов опьяняла, изумляла и сбивала с толку. Его неопытное непритупленное обоняние одновременно и наслаждалось, и отвращалось тем разнообразием соседствующих запахов, что бушевали в воздухе, вколачивались и ввинчивались в его ноздри, будоража рецепторы и открывая новую для него грань мира.
Он увидел, как Сильвия сквозь толпу пробилась к прилавку, где аккуратно были разложены взбрызнутые водой пучки укропа и петрушки. Продавец, некогда виноградарь в Тоскане, а ныне хозяин овощной лавки, завидев удивленную девчушку, подмигнул ей: