— Ты, верно, душенька, учуяла свежую зелень?
Сильвия кивнула. Она застеснялась и покраснела.
— И немудрено, — зычно сказал бывший виноградарь. — Укроп рос на клевере, петрушка — на апельсиновой цедре. Есть и сельдерей. Вот, держи, душенька. — В довесок мифу он преподнес ей пахучий, со свисающей шевелюрой стебель сельдерея, словно то был пасхальный букетик.
Сильвия еще раз кивнула и захрустела сочной тросточкой, не отходя от прилавка. Зеленый сок, горьковатый, но прохладный и свежий, разлил во рту аромат росистого луга. И был до того ей приятен этот аромат и сок, что глаза ее заблестели и закатились, а на лисьей мордочке проступила счастливая улыбка. Довольный виноградарь провозгласил:
— И передай всем, душенька: Витторе Рицци сегодня делает скидку на зелень, на помидоры, на перцы желтые и, так уж и быть, на капустку.
Продавец потрепал Сильвию по голове, вручил пучок петрушки и, слегка толкнув в спину, вернул в поток ярмарочной суеты — пускай несет благую весть в массы. Виноградарь из Тосканы был человеком дальновидным.
Эвелина собрала детей вместе и, строго наказав не разбредаться, повела их, словно послушных утят, сквозь рыночную толчею за покупками. И чего здесь только не было и кого здесь только не было! Вот короба и корзинки, в которых вчера теснились плоды смоковницы, а сегодня они с горкой набиты лежалыми орехами. Тут же стоят телеги, запряженные лошадями, а лошади так и норовят ухватить с соседнего прилавка морковку или яблочко да сунуть морду в орехи. Машут на коней полотенцами, отгоняя, словно ос от перезрелых желтых слив. Сквозь лошадиное ржание доносятся оглушительные крики и перепалки, бушующие вокруг взвинченных цен, которые, как известно, всегда высоки, даже если ты при деньгах. Где-то над ухом звенят пощечины. Пересуды и злословие, вульгарный смех и плач, споры и ругань, разбавленные шепотком нечистых на руку дельцов, — все это голос рынка. «Не проходите мимо, синьоры! Фарфоровые куколки из Парижа для вашей дочери, кораблик в бутылке из Мадрида для сына. Не интересует? Гм…» «О, нет-нет, синьоры, там торгуют только распятиями и четками, у меня же вы найдете и репродукции, и пластинки, есть бильярдный кий, есть судейский молоток, а вот это, у-у-у-у, это деревянный истукан, божок из самого сердца Бразилии, на него молились нехристи».
Торговцы под открытым небом, надушенные уксусом, эфирными маслами, сигарным дымом, и лавочники, пахнущие нестираными одеждами, продавали изо всех сил. Они перекрикивали друг друга, живо жестикулировали, настырно пихали под нос всем и каждому, всем кому ни попадя все нужное и не очень и награждали свой товар эпитетами: «Это вино краснее крови Христовой», «Купите щеночка, он породистый, будет предан вам как собака!» — «Да неужели?!», «Гребень я купил у купидона, жившего у мыса Спартивенто», «Только гляньте — глаза статуэтки так и смотрят на вас из сердца Сицилии».
Молодая, курносая, с печальными черными глазами, Мария Барбара, что торговала у стены, обвитой плющом, выставляла напоказ не столько побрякушки, сколько упругую тяжелую грудь, которая вздымалась вверх, подобно крейсеру на волнах, и опускалась вниз с томным девичьим вздохом. Особо зрячие мужья быстро получали оплеухи и подзатыльники от жен, стоило им только засмотреться на товары Марии Барбары. «Мария Барбара, хочешь, я подарю тебе охапку петуний?» — «Нет». — «Я нарву для тебя целое поле колокольчиков с Великой равнины вместе с мотыльками и стрекозами». — «Еще чего!» — «Тогда я осыплю тебя лепестками герани». — «Фи!» — «Но почему, Мария Барбара?» — «У меня аллергия на все цветы», — смеется Мария Барбара. «Значит, я подарю тебе лесной шелест». — «Таких, как ты, здесь пруд пруди, а я имею дело только с победителями», — отвечает Мария Барбара. В этот день у нее была назначена встреча, а фасад за ее спиной прел и крошился под ползущим зеленым плющом.
А вот под навесами разноцветных маркиз антиквары и старьевщики разложили старые монеты с римскими профилями, сицилийские поделки, бижутерию, картины, и до сих пор не перестают они выносить ящички и лотки из порталов, над которыми висят барельефные гирлянды, нагретые итальянским солнцем. Самое дорогое полотно здесь — это «Львы в огне», но будь осторожен, покупщик: взор львов притягателен, он оплетает тебя, как плющ Марии Барбары, и стоишь ты неподвижный и завороженный, будто Медуза-горгона строит тебе глазки. Никто не знает автора картины, но все признают ее силу околдовывать и вводить в оцепенение, а пока ты застыл соляным столпом, ушлые ребятки тут как тут, общипывают твои карманцы, подхихикивают и уносятся, как вихри вдоль утеса, только их и видели. «Спасибо вам, львы! — кричат ушлые ребятки. — Вы стоите своих денег!» У каждого свое поле битвы: кто-то торгует, кто-то крадет, кто-то бредет домой без гроша в кармане и объясняется с родными. Что поделать, мы все во власти предначертанных нам побед и испытаний, такова Сюжетная Линия.