С наветренной стороны повеяло удушливым запашенцем требухи и потрохов — это мясник Серджио Турко вывалил свиной и говяжий ливер на пропитанную кровью столешницу. Пяточки, хвостики, почки, легкие, печень, копытца, обмотанные кишками, — этот мясной натюрморт, украшенный головками чеснока и грубо порубленного лука, приманивал мух и тучи клиентов, поскольку ливер можно купить по дешевке. А вот мясцо посерьезней Серджио откладывал людям солидным и в чем-то чопорным, ведь у чопорных людей водились деньги. Неграмотный двухметровый мясник Серджио Турко с непропорционально большой головой, мутными глазами цвета волчьей ягоды, над которыми отсутствовали брови, мечтал встретить старость под парусом на своей лодке и потому без зазрения совести обвешивал и обсчитывал каждого охотника до ливера. Продавцом он был алчным и бесчестным, но оправдывал себя тем, что мечта дана свыше, а значит, ради нее можно не гнушаться обманом, ведь они там, свыше, всё понимают и прикроют глаза, когда надо. Он был тайно влюблен в Марию Барбару, которую прозвали Гуленой. По слухам, она часто не ночует дома, своенравна, крутит шашни с «важными персонами» и мать не может совладать с ее распутной природой. Но в мечтах он так и видел себя и прирученную Марию Барбару в посудине посреди моря, где они сидят в обнимку, попивают вермут и глазеют куда-то вдаль, но зачем они глазеют вдаль, ему было неведомо, просто он знал, что так принято в романтических отношениях.
А на прилавки как из рога изобилия продолжали высыпаться предметы, найденные на чердаках и в потаенных закромах: утюги на углях, старые пишущие машинки, солдатская фурнитура, радиоприемники, потертые велосипедные сиденья, ржавые инструменты цирюльника, похабные фотокарточки. Среди этого богатства попадались и трофейные черные перчатки, и награды, и черные фески (на оборотной стороне одной можно было прочитать: «Viva duche»). От обилия товаров у детей голова кружилась, так и норовили разбрестись, как крабы из мешка, — только зазевайся. И вскоре случилось: отвлеклась Эвелина на миг, а подопечных как ветром сдуло. Сильвия уже радостно примеряла шляпку, строила рожицы в зеркале да показывала язык маленькому ябеде, который, тыча в нее пальцем, твердил кому-то, что она трогает шляпки без спросу. Пока Эвелина идет за распоясавшейся девочкой, Карло несется к толпе, что сгрудилась у разбитых дубовых бочек. На уцелевшей бочке идет игра в карты, на кону звериные шкуры, просушенные на ветру, и траурный венок, и все это богатство — против двух мешков картошки, что жмутся друг к дружке, словно родные. Ор вокруг картежников слышен на весь рынок. Эвелина кричит сыну не совать и носа в разбойничье логово, но тут же замечает отсутствие Массимо. И куда запропастился? Ах вот он — умиляется сценке, как кроха лет пяти поит козленка из бутылочки. Сценку увековечивает карандаш рыночного художника: газетная бумага, зарисовка, прорисовка, грифель, графит, рамка, прилавок, цена, стена, мусор. Массимо бесцеремонно подглядывает через плечо мастера и просит научить его искусству. Но рисовальщик лишь пыхтит да ворчит что-то о плате за репетиторские услуги. Массимо ретируется с лицом командующего разгромленной пятнадцать минут назад армии.
24
В тот день Карло впервые обнаружил у матери нервные черты. Внешне Эвелина держалась собранно, с акцентированно прямой спиной и изящной походкой, не лишенной оттенка аристократизма, в былые времена с таким покровительственным видом дамы из высшего сословия обходили крестьян, занятых на полевых работах. В интонации Эвелины, в ее манере произношения слов соблюдался выверенный баланс здравомыслия и практичности. С торговцами она была холодно-вежлива, но не перегибала палку и улыбалась, когда сбивала цену, сердилась, если на нее напирали, досадно вздыхала, когда речь заходила об отпуске товара в долг. Но все эти дела она выполняла точно через силу, точно это было ее тягостной обязанностью, навязанной старым обетом или клятвой, данной умирающему.
В душе Эвелины чувствовалось томящееся беспокойство. Среди беготни и сутолоки временами она будто терялась, будто ловила знакомое лицо в толпе и шагала к нему, но тут же одергивала себя — коротко встряхивала головой, словно сбрасывала морок, и возвращалась в исходное равновесие. Если продавцом оказывался мужчина, то она осматривала его с любопытством, однако характер ее интереса был неясен: то ли она припоминала старого приятеля, то ли наконец-то разыскала должника-пройдоху, а то и вовсе она вставала, как смерть у изголовья, и буравила озадаченного овощника или кожевника ледяным взглядом глубоководной рыбы. Поди разбери, что у нее на уме. И тихие слухи нет-нет и шли за ней по пятам да витали в воздухе развеянным прахом.